Земная печаль (стр. 9 )

// 144

ритъ праликъ, портной, съ которымъ полагается ругаться и задѣвать его, а въ сердцѣ уже занялъ онъ свое мѣсто.

Чаще всего появлялся праликъ къ вечеру, когда темнѣло, и Маша принималась вертѣть ручку сепаратора. Сначала онъ останавливался у окошка, облокотясь на подоконникъ, и спрашивалъ:

— Ну что, скоро машинку доломаешь?

— Сломаю, такъ тебя не позову, — отвѣчала Маша.

— А я къ тебѣ и чинить не пойду.

Но позже, когда въ людской зажигали огонь, и звѣзды ярче виднѣлись по небу, онъ, конечно, входилъ. Нужна ли ей была его помощь, или нѣтъ, неизвѣстно; но когда Анисья куда-нибудь отлучалась, сепараторъ на нѣсколько минутъ смолкалъ, вѣроятно, вслѣдствiе усталости. Когда онъ вновь принимался гудѣть, у Маши глаза бывали нѣсколько растерянные и затуманенные. Случалось и такъ, что полушуткой, полусердясь, она выталкивала его изъ молочной. Но стоило Пермякову взять ее за руки и сжать пальцы, Маша осѣдала, какъ отъ желѣзнаго пожатiя; хотя была тоже довольно сильна.

— Пусти, дьяволъ, ей-Богу руку вывернешь! Ей-ёшеньки вывернешь!

Самая настоящая пора сближенiя въ деревнѣ — покосъ. Покосъ время классическое, знаменитое; время огненныхъ жаровъ, горячей, но веселой работы; время вольныхъ шутокъ, когда можно, напримѣръ, ни съ того ни съ сего выкупать человѣка въ рѣчкѣ, во всей одеждѣ. Тутъ Ѳедотычъ съ ранняго утра выѣзжаетъ на своемъ Россинантѣ, въ чесучовомъ пиджачкѣ и бѣломъ картузѣ, наблюдать за уборкой; выходитъ куда-нибудь на пригорокъ, подъ цвѣтнымъ зонтомъ и въ свѣтломъ платьѣ Варвара Михайловна; одинъ видъ ея удваиваетъ силу поденщицъ, бѣлыми, синими и красными пятнами раскинутыхъ по лугу. Растутъ копны; возы со свѣжимъ сѣномъ, горячiе и душистые, тянутся въ усадьбу; въ полдень дѣвки завтракаютъ гдѣ-нибудь въ тѣни, развертывая принесенные узелочки, а потомъ отдыхаютъ часъ, другой, чтобы при стеклянно-голубѣющемъ небѣ вновь начать навивку возовъ, ворошенiе сѣна, и т. п.

На эту работу всѣхъ подымаютъ въ усадьбѣ, стара и млада, горничныхъ и кучеровъ, коровницъ, плотниковъ и кухарокъ.

// 145

Пермяковъ, покуривая цыгарки, свернутыя изъ обрывковъ газеты, разумѣется, и тутъ на первомъ мѣстѣ. Высокiй, худой, въ коричневой блузѣ съ ременнымъ поясомъ, онъ командуетъ дѣвками, навиваетъ самые крупные возы, когда складываютъ сѣно въ сарай, подымаетъ больше всѣхъ на вилы. Держится со всѣми свысока, ибо значенiе свое понимаетъ.

Однако, всегда такъ выходитъ, что онъ тамъ, гдѣ Маша. Кладутъ ли стогъ, они вмѣстѣ на его вершинѣ; принимаетъ ли она въ сараѣ, подъ душной крышей, со слипшимися волосами и прилипшими ко лбу травинками — онъ подаетъ. Или вечеромъ, когда послѣднiе возы съ усилiемъ тянутся по взгорью, между пожелтѣвшихъ ржей, оказывается, что оба на одномъ возу.

Приказчикъ Ѳедотычъ, при всѣхъ своихъ замѣчательныхъ качествахъ, обладалъ, все-же, однимъ: нѣкоей неудачливостью. Онъ былъ очень строгъ — его постоянно проводили; высоко цѣнилъ экономiю — у него немало воровали; свозили ночью неубранные крестцы ржей, прокладывали дорогу по его зеленямъ, выкашивали межи и вершинки дочиста, не обращая вниманiя на тычки и разные старинные межевые знаки.

— Разбойники! — шамкалъ онъ. — Прямо разбойникъ народъ пошелъ, ну, что съ ними подѣлаешь! Стожокъ сметалъ, да еще двадцать копенокъ осталось, и клеверъ самый лучшiй, са-амый что ни на есть. А боюсь оставить на ночь, прiѣдутъ, дьяволы, тогда ищи ихъ!

— Надо укараулить, — сказалъ Пермяковъ, присутствовавшiй тутъ.

— У-ка-ра-улить! Только тебя и не хватало! — Ѳедотычъ сердито хлеснулъ плеткой свою кобылу. — Тебя посади караулить, такъ ты дѣвку съ собой приведешь, караульщикъ!

Однако, Николай Степанычъ, по глубокомысленномъ размышленiи, нашелъ, что, дѣйствительно, рисковать клеверомъ неразумно; въ томъ, что лучше всѣхъ убережетъ его Пермяковъ, онъ былъ увѣренъ. Прибавилъ лишь одно: Пермяковъ долженъ быть вооруженъ.

Это крайне не понравилось Ѳедотычу. Пермяковъ же счелъ что такъ и быть должно: конечно, какъ и все другое, это дѣло сдѣлаетъ онъ лучше кого-либо. Онъ спокойно и съ достоинствомъ принялъ отъ Николая Степаныча старую двустволку, бель-

// 146

гiйскаго издѣлiя, выслушалъ наставленiя съ такимъ видомъ, что заранѣе все знаетъ, надѣлъ ружье черезъ плечо и снесъ къ себѣ въ чуланъ. Вечеромъ же, когда усталая отъ работы Маша перегоняла, все-таки, на сепараторѣ молоко, онъ шепнулъ ей коротко, и тоже основательно:

— Приходи на копны. Я тебя застрѣлю.

— Какъ разъ я тебѣ и пришла!

Но она такъ волновалась, такъ нѣмѣли и холодѣли ея ноги, что и сама она уже не вѣрила, что въ чемъ-нибудь можетъ противорѣчить идолу. На всякiй случай, сдавленнымъ голосомъ, крикнула ему:

— Ты гляди, чтобы самого-то съ копной не увезли.

Въ десять часовъ, съ ружьемъ за плечами, все въ своей коричневой рубахѣ съ ременнымъ поясомъ, Пермяковъ шагалъ черезъ вершинку, и межой, къ скошенному клеверу. Онъ курилъ папиросу, и энергически сплевывалъ, черезъ зубы. А часъ спустя этимъ же путемъ, обрывая крупной рукой полынь и ромашку, растирая ее зачѣмъ-то въ ладони и не подымая головы, шла Маша.

Въ усадьбѣ лаяли собаки. По многозвѣздному небу бархатной синевы, уже клонившемуся къ августовскимъ темнымъ ночамъ, млечный путь пролегалъ таинственной, бѣлѣющей рѣкой. Позади оставалась усадьба, серьезная Варвара Михайловна, Лиза, Кочки, дѣтство, ученiе въ школѣ и то простое и ясное, что наполняло жизнь въ тѣ годы. А впереди — она не знала что. Но разсуждать было уже поздно, и нельзя было сопротивляться силѣ, наполнившей ее, быть-можетъ, изъ этой же лѣтней ночи, изъ ароматовъ скошеннаго сѣна, изъ дневного жара, изъ звѣздъ и солнцъ вселенной: той силѣ, что называется любовью.

Пермяковъ узналъ ее издали. Онъ расположился на копнѣ. Его руки дрожали, когда онъ подхватилъ ее и легко взмахнулъ наверхъ. Отъ волненія онъ не могъ говоритъ. Она сѣла съ нимъ рядомъ, все съ тѣмъ же холодомъ въ ногахъ, взялась почему-то за ружье и спросила:

— Далеко бьетъ?

Онъ не отвѣтилъ, обнялъ ее сзади.

Она вздохнула слабо, туманно и тихо сказала:

— Ой, не надо.

Но Пермяковъ не обратилъ на это вниманія.

// 147

IV.

Нельзя сказать, чтобы въ Кочкахъ строго наблюдали за нравственностью дѣвушекъ. Главное — недалеко Москва; тѣ, кто туда уходили, сами устраивали свою жизнь, свои романы, никому въ этомъ не давая отчета. И въ деревнѣ считалось хорошимъ, если дочь подаетъ кое-что въ семью изъ города; а какъ она тамъ живетъ, — ея дѣло; и тѣ изъ дѣвицъ, кто оставался въ Кочкахъ, при неблагопріятномъ оборотѣ всегда могли уйти въ Москву и замести всякіе слѣды.

Въ семьѣ Головиныхъ довольно быстро узнали, что Маша сошлась съ Пермяковымъ, но значенія этому не придали. У стараго Льва въ то время разыгралась грызь, грыжа; несмотря на жару, онъ ходилъ въ валенкахъ, соображалъ еще медлительнѣй, былъ еще философичнѣе настроенъ, и если бы спросили его мнѣнія, вѣроятно, отвѣтилъ бы своимъ сдавленнымъ, точно изъ грызи идущимъ голосомъ: «Машка-то? А Господь ее вѣдаетъ. Небось здоровая, сама себѣ госпожа». Антонина даже ей сочувствовала; корыстолюбіемъ она не отличалась, но все же считала, что связь съ Пермяковымъ вовсе не плоха, онъ хорошо зарабатываетъ, человѣкъ непьющій и солидный — одно нехорошо, что женатый. Во всякомъ случаѣ, можетъ дѣлать подарки, и если ужъ кого выбирать, то, понятно, его, а не какого-нибудь прощалыгу.

Единственно, кто былъ бы безусловно противъ, это Варвара Михайловна. Такія дѣла не входили въ кругъ ея идей. Всей своей аккуратной, подтянутой и еще моложавой фигурой, ловко сидящими платьями и желтыми ботинками она протестовала противъ amour défendu. Если бы она знала все, ея отношеніе къ Машѣ сильно бы поколебалось.

Впрочемъ, кое-что она подозрѣвала; трудно было бы совсѣмъ ужъ ничего не видѣть. Не разъ заставала она Пермякова у окна молочной, безъ достаточныхъ основаній, наблюдала ихъ и на уборкѣ; чинилъ ли Пермяковъ какую-нибудь косилку, вставлялъ ли стекло во флигелѣ — непремѣнно тамъ оказывалась Маша. Кое-чему онъ даже ее научилъ — напримѣръ, рѣзать алмазомъ стекло, управлять жнеей. И сама Маша измѣнилась.

// 148

Точно въ ея крѣпкомъ, здоровомъ существѣ открылся какой-то источникъ ласки, жалѣнія, какъ называютъ у насъ любовь. Эта любовь шла изъ нея той ровной, широкой струей, какую можетъ дать нетронутая натура. Любовь исходила изъ ея карихъ глазъ, была въ легкости и радостности движеній; даже большія, красныя ея руки казались счастливы и неутомимы.

Видимо, и Пермяковъ былъ затронутъ. Юность ли ея, миловидность, или то неуловимое, что называютъ взаимнымъ соотвѣтствіемъ, но теперешній романъ Пермякова значительно разнился отъ обычныхъ его исторій. Къ чувствительности меньше всего былъ онъ склоненъ; лишнихъ словъ не расточалъ; но во всемъ его поведеніи была своя, хотя и мужественная, краткая, даже суровая ласка. Онъ, дѣйствительно, дѣлалъ ей подарки; разъ, когда ѣздилъ въ Москву за частями къ жнеѣ, привезъ жакетъ, впрочемъ, тѣсноватый. У нея появились огромные, блестящіе калоши, нѣсколько басокъ и нарядное бордо платье. Это дѣлалось не за тѣмъ, чтобы ее купить — она и такъ ему принадлежала; а какъ выраженіе чувствъ.

Если она уставала, онъ замѣнялъ ее на сепараторѣ: когда вязала десятину ржи, незамѣтно, оврагомъ выходилъ къ ней, взглядывалъ на раскраснѣвшееся лицо, веселое и милое, съ туго затянутымъ платочкомъ, чтобы не трепались волосы, и говорилъ, какъ-будто небрежно:

— Ну, ну, старайся!

Когда увязывали ржаной возъ, и если что-нибудь не клеилось, а она смѣялась, легко отстранялъ ее и желѣзными своими руками живо затягивалъ веревку.

Ей особенно нравилось, что онъ ревнивъ. Косоглазаго Яшку, отличавшагося нескладностью движеній и пристрастіемъ къ картамъ, за одинъ вольный маневръ такъ наладилъ онъ въ шею, что бѣдный косой чортъ описалъ параболу.

Хотя Маша меньше бывала теперь въ домѣ, все же съ Лизой, кончившей этой весной институтъ и жившей тутъ же, видѣлась постоянно; прямо она ничего ей не говорила, но и не скрывала. Лиза, конечно, была на ея сторонѣ; тревожило ее лишь то, что Пермяковъ женатъ.

— А если жена воротится? — спросила она разъ. — Какъ же тогда?

// 149

— Не знаю, Лизочка, — отвѣтила Маша. — Ему виднѣе.

Правда, Маша объ этомъ не думала. И раньше она считала, что жена — просто случайный, ненужный придатокъ; а теперь, когда стала къ Пермякову близка, то столь естественнымъ казалось, что сама она заняла его всего — чего же вспоминать о какой-то женѣ, Богъ вѣсть куда уѣхавшей?

Осенью Пермяковъ получилъ съ родины извѣстіе, что Ивашка на всю зиму оставляетъ у себя Пелагею съ дѣтьми — это лишь укрѣпило Машу въ сознаніи, что такъ и быть должно.

Съ наступленіемъ осени Варвара Михайловна снова перевела ее въ домъ, на прежнее положеніе горничной, и снова она поселилась въ нижнемъ этажѣ, рядомъ съ Лизиной комнатой.

Лиза эту зиму никуда не уѣзжала — проводила ее такъ же, какъ раньше Святки и Пасху. Она ходила иногда къ Аннѣ Сергѣевнѣ въ Лысково, даже помогала ей въ вознѣ съ ребятами; — кое-чѣмъ съ ними занималась.

Анна Сергѣевна скромно улыбалась.

— Неужели это вамъ интересно? — спрашивала она про занятія.

— Очень, — отвѣчала Лиза. — Я люблю дѣтей, и знаете, даже мнѣ нравится тихая деревенская жизнь.

Анна Сергѣевна вздыхала.

— Ахъ, голубчикъ, а мнѣ эта тихая деревенская жизнь осточертѣла. Мнѣ все въ Москву хочется. Знаете, сходить въ Художественный театръ, въ оперу…

Лиза соглашалась, но возражала, что для этого не надо непремѣнно жить въ Москвѣ.

Педагогическая жилка въ Лизѣ, дѣйствительно, оказалась; она такъ осмѣлѣла, что попробовала устроить у себя въ Кочкахъ какъ бы филіальное отдѣленіе школы, — вѣрнѣе, нѣчто въ родѣ дѣтскаго сада. Николай Степанычъ не сразу сообразилъ, въ чемъ дѣло; но когда Лиза объяснила, что ничего противозаконнаго и антигосударственнаго заводить не собирается, онъ выразилъ согласіе; и даже отдалъ комнату флигеля, ранѣе по зимамъ нетопившагося.

Лиза развела тутъ свое небольшое хозяйство. Появились картинкы на манеръ лысковскихъ, двѣ скамейки, столъ, и по

// 150

утрамъ она частью учила, частью просто играла съ пятью, шестью молодыми кочкинцами, лѣтъ до девяти. Они ходили къ ней охотно.

Въ этомъ году Николай Степанычъ ѣздилъ въ уѣздный городъ на земскіе выборы. Это происходило разъ въ три года, и для засидѣвшихся стариковъ являлось дѣломъ интереснымъ и серьезнымъ: сталкивались самолюбія, составлялись партіи, велись маленькія интриги. Въ сущности, политическаго дѣленія не было; объединялись по знакомству и симпатіямъ; дѣлились также на восточную и западную часть уѣзда. Выходило, что Николай Степанычъ и Коссовичъ оказывались въ одной партіи, восточной.

Ихъ единомысліе выражалось въ томъ, что оба стояли за одни и тѣ же мосты, за проведеніе участковъ шоссе приблизительно въ тѣхъ же мѣстахъ. Коссовичъ на эту зиму оставался въ деревнѣ — не то онъ взялъ долгій отпускъ, не то собирался выходить совсѣмъ изъ гвардіи.

Для Николая Степаныча эта поѣздка оказалась удачной во всѣхъ отношеніяхъ. У Капырина, — въ мѣстномъ отелѣ, гдѣ съ нѣкоторыхъ поръ перевелись клопы — ему оставили лучшій номеръ, и отлично угостили свѣжей стерлядью. Въ гласные онъ прошелъ даже лучше, чѣмъ въ прежнее трехлѣтіе; по обыкновенію, въ перерывѣ и за завтракомъ распространялся о японской войнѣ, критикуя Куропаткина; по его мнѣнію, причиной неудачъ была его нерѣшительность, и то, что въ такомъ-то сраженіи онъ не атаковалъ того-то, и т. д. За эти длинныя разсужденія его назвали въ земствѣ главнокомандующимъ, и часто не дослушивали. Но на этотъ разъ самъ Коссовичъ слушалъ внимательно, во многомъ соглашался, и въ голосованіяхъ высказывался съ нимъ вмѣстѣ. Правда, Николай Степанычъ зналъ, что онъ мѣтитъ въ предводители. Все же, вниманіе льстило.

Любезность Коссовича дошла до того, что онъ предложилъ Николаю Степанычу подвезти его до Кочекъ — у стратега захромала пристяжка. Сдѣлалъ это онъ такъ ловко, что нельзя было отказаться. Правда, когда Николай Степанычъ сѣлъ въ его очень ужъ мягкую, покойную коляску, и тройка гнѣдыхъ тронула ровнымъ, сильнымъ ходомъ — онъ ощутилъ легкое неудовольствіе: у него самого ни коляски такой, ни лошадей не было.

// 151

«Да, да, — думалъ онъ про себя, — посмотримъ… посмотримъ какъ и что». Эти краткія его размышленія, за дымчатыми очками, относились, вѣроятно, къ тому, какъ будетъ чувствовать себя обладатель коляски, Радищевской усадьбы и знаменитаго билліарда въ ту минуту, когда ему станутъ класть бѣлые и черные шары.

Коссовичъ сидѣлъ прямо, бодро, осматривалъ поля съ такимъ видомъ, что именно его только и не доставало, чтобы завести всюду порядокъ и благоденствіе. Когда спускались съ послѣдней горы передъ Кочками, по крутому шоссе, къ рѣчкѣ, за которой на бугоркѣ стояла церковь и тянулся буро-золотящійся въ осеннемъ солнцѣ паркъ, Коссовичъ спросилъ:

— Если не ошибаюсь, Лизавета Николаевна эту зиму съ вами?

— Да, знаете, она тутъ… кое-чѣмъ занялась. Ребятъ вздумала учить. Я не препятствую. Я нахожу, что для молодой дѣвушки… это вовсе не вредно.

— Ну, разумѣется, — отвѣтилъ Коссовичъ. — Тѣмъ болѣе, что Лизавета Николаевна и въ это дѣло внесетъ свойственное ей изящество.

Николай Степанычъ неопредѣленно что-то промычалъ — нѣчто необязывающее.

— Мнѣ было бы интересно побесѣдовать съ нею потому, что, очевидно, наши вкусы совпадаютъ. У себя въ Радищевѣ я завожу ремесленную школу для дѣвочекъ.

Видно было, что онъ могъ бы, поблескивая бѣлыми зубами, распространяя вокругъ свѣжій и энергическій воздухъ — могъ бы неопровержимо доказать, что такъ же, какъ и у него въ Радищевѣ — всюду слѣдуетъ заводить ремесленныя школы. Но было поздно. Подъѣзжали къ дому.

На этотъ разъ Коссовичъ попалъ болѣе удачно въ томъ смыслѣ, что угодилъ подъ завтракъ, и завтракъ неплохой. Варвара Михайловна могла достойно его встрѣтить.

Лиза вышла въ скромномъ, черненькомъ платьицѣ учительницы, надѣла только чистый воротничокъ. Ей опять показалось страннымъ, зачѣмъ пріѣхалъ Коссовичъ, но въ этотъ разъ она была уже нѣсколько опредѣленнѣй и смѣлѣе. Теперь и онъ не насѣдалъ на Николая Степаныча, который мирно же-

// 152

валъ спаржу; бесѣдовалъ онъ больше съ дамами, и особенно съ Лизой. Онъ говорилъ, что страшно одобряетъ ея намѣреніе работать въ деревнѣ, что теперь это очень нужно и, подхвативъ оборванную тему о ремесленныхъ школахъ, помчался.

Когда Маша, слегка робѣя, подавала ему на подносѣ чашечку кофе, онъ, не взглянувъ, ловко протянулъ руку съ перстнемъ на пальцѣ, не смотря взялъ чашечку, сказалъ: «благодарствуйте», и точнымъ, крѣпкимъ движеніемъ поставилъ эту чашечку передъ собой. Холеная рука, перстень, обшлагъ форменнаго сюртука не раздражили Лизу. Напротивъ, ей показалось въ этомъ нѣчто — хотя и жуткое, но привлекательное.

— Вы, конечно, опытнѣе меня въ общеніи съ дѣтьми, — говорилъ онъ: — и если хотите, я вамъ завидую. Мнѣ много приходилось имѣть дѣла съ солдатами, а они въ нѣкоторомъ смыслѣ тоже дѣти. Все же я предпочитаю дѣтей настоящихъ.

Послѣ завтрака онъ попросилъ разрѣшенія осмотрѣть школу.

Лиза улыбнулась.

— Какая же это школа? Тамъ нечего смотрѣть.

Но онъ настаивалъ, и она его повела.

Разумѣется, комната флигеля, гдѣ она возилась со своими ребятами, не могла представить для него интереса. Все же онъ былъ болѣе чѣмъ добросовѣстенъ, разсматривалъ всякую мелочь, подробно разспрашивалъ о занятіяхъ, и его сѣрые, нѣсколько круглые глаза были какъ-то упорны, и выражали нѣчто, не заключавшееся въ словахъ. Лизу это слегка волновало и оживляло. Она тоже чувствовала, что главное тутъ не въ школѣ. Главное заключается въ ней самой. Это радовало и смущало.

Коссовичъ сидѣлъ за партой. Октябрьское солнце грѣло ему руки, въ окнѣ былъ виденъ побурѣвшій орѣшникъ, а дальше большой прудъ внизу съ купаленкой и рыжій бугоръ надъ нимъ. Лиза стояла въ позѣ учительницы, и говорила:

— Можетъ быть, во мнѣ и есть педагогическая жилка. Я непрочь была бы сдѣлаться настоящей учительницей.

— Вотъ, напримѣръ, — отвѣтилъ Коссовичъ: вы обучали бы меня. Вы бы спросили: Коссовичъ Александръ, сколько будетъ пятью семъ? А я бы всталъ, и отвѣтилъ: тридцать восемь.

— Я бы васъ поправила. А почему же бы вы ошиблись?

Онъ посмотрѣлъ на нее и усмѣхнулся:

// 153

— Вотъ и дѣйствительно… почему бы я ошибся? А между тѣмъ, я почти увѣренъ, что если бы былъ вашимъ ученикомъ, обязательно бы ошибался.

Лиза засмѣялась.

— Какъ странно. Что-жъ, мнѣ пришлось бы оставить васъ на второй годъ.

Коссовичъ всталъ, и вдругъ сказалъ, даже съ оттѣнкомъ грусти:

— Стало быть, я очень плохой ученикъ. Какъ бы то ни было, — онъ оглянулъ пустую, и какъ бы по-осеннему просторную комнату, — мнѣ очень здѣсь у васъ нравится, въ вашей школѣ, и Богъ знаетъ даже, почему. Но хочется взглянуть еще паркъ.

Что-то въ его словахъ какъ бы смутило Лизу. Она чуть покраснѣла, и сказала:

— Я могу показать вамъ и паркъ.

Они вышли и, дѣйствительно, направились въ паркъ, гдѣ погожій октябрьскій день еще сильнѣе чувствовался. Былъ онъ въ особой терпкости, и какъ бы горечи воздуха, въ холодѣ воды въ пруду, ея скорбной ясности; въ запоздаломъ покраснѣвшемъ яблокѣ на яблонѣ; въ бурыхъ дубахъ, багровой верхушкѣ осины, въ блѣдно-золотой, рѣдкой и легкой листвѣ березовой рощицы за оградой.

— Отличный, старый паркъ, — говорилъ Коссовичъ, проходя по липовой аллеѣ, дупла въ которой весной задѣлывалъ Пермяковъ.

— Я къ нему привыкла, и люблю его, — сказала Лиза, — Но иногда, особенно въ такіе дни, мнѣ бы хотѣлось, чтобы въ аллеяхъ стояли старинныя статуи, чтобы газоны были выстрижены, фонтаны шумѣли.

Коссовичъ улыбнулся.

— Ого!

— Да, конечно, это нѣсколько смѣшно. Но хорошо бы, если бы лебеди плавали въ этихъ бассейнахъ, и рыбки сбѣгались на колокольчикъ. Вы бывали въ Версалѣ?

— Былъ. И вы правы, разумѣется. Я не ошибся. Въ васъ есть не столь педагогическая, сколь поэтическая жилка.

Черезъ часъ онъ уѣхалъ, взявъ съ нея обѣщанiе, что она навѣститъ и его ремесленную школу, и вообще посмотритъ усадь-

// 154

бу. Лиза согласилась, взглянувъ предварительно на мать. Варвара Михайловна не возражала.

Вечеромъ, когда ранняя заря багровѣла сквозь деревья, Лиза бродила одна по дальней аллеѣ, выходившей на зелень той изумрудной яркости, которой позавидовалъ бы Веронезъ. Она ни о чемъ не думала; но была полна мечтательной, волнующей меланхолiи.

V.

Зима проходила въ Кочкахъ такъ же, какъ и многiя зимы. Николай Степанычъ черезъ очки читалъ «Новое Время», глубокомысленно ходилъ взадъ-впередъ по столовой, заложивъ назадъ руки, неодобрялъ Коковцова, и за обѣдомъ иногда длинно разглагольствовалъ. Варвара Михайловна была непрерывно занята, — по хозяйству. Лиза работала тоже, какъ всегда послушная и аккуратная; и до того считалась она въ семьѣ безукоризненной, что, вопреки всѣмъ правиламъ и традицiямъ, ей позволили съѣздить одной въ Радищево — для осмотра школы. Заѣзжалъ къ нимъ и Коссовичъ, то за дѣломъ, то совсѣмъ безъ предлога; бывалъ онъ столь любезенъ, выбрался къ нему однажды въ имѣнiе, захвативъ и Лизу — съ особенной цѣлью — сыграть партiю на тамошнемъ биллiардѣ.

У Николая Степаныча имѣлись свои правила и взгляды, не всегда совпадавшiе съ общепринятыми: напримѣръ, что въ гости слѣдуетъ ѣздить утромъ, особенно въ деревнѣ. Такъ поступилъ онъ и въ данномъ случаѣ, и въ десять часовъ, декабрьскимъ первопуткомъ, выѣхалъ съ Лизой въ Радищево.

Былъ тотъ безвѣтренный, теплый и сѣрый день, съ инеемъ на деревьяхъ, съ особой, нѣжной вкусностью воздуха, когда поля, и блѣдно-сѣрыя небеса нашей родины имѣютъ единственное, ни съ чѣмъ несравнимое выраженiе живой души — скромной и очаровательной.

Николай Степанычъ сидѣлъ въ саняхъ, крѣпко и глубоко на самый лобъ надвинувъ форменную фуражку съ огромнымъ козырькомъ. Лиза, въ шубкѣ, занимала немного мѣста. Она глядѣла, какъ рѣзво и крупно бѣжали вороныя въ дышло лошади,

// 155

громоздкія, топорныя, напоминавшiя полковничiй выѣздъ въ провинцiи. Легкое волненiе, какъ бы тревога, но радостная, тѣснила ей сердце. Это волненiе возросло, когда они подъѣхали къ посадкамъ Коссовича — молодымъ елочкамъ, вытянувшимся рядами.

Радищевская усадьба не была знаменита пейзажемъ: ровное мѣсто, рядомъ съ большимъ селомъ, отъ котораго отдѣлялъ усадьбу прудъ, сильно заросшiй и обмелѣвшiй, съ островкомъ посрединѣ; здѣсь, какъ говорили, находилась могила любимой собаки графовъ — прежнихъ владѣльцевъ. Лошади проѣхали мимо старинной церкви, александровскихъ временъ, съ двумя колокольнями — типъ у насъ рѣдкiй — и подкатили полукружiемъ къ подъѣзду: въ лѣтнее время передъ этимъ подъѣздомъ разбивали цвѣтники, славившiеся розами.

Коссовичъ, въ тужуркѣ, вышелъ ихъ встрѣчать; и сразу же заявилъ, что весьма счастливъ видѣть, наконецъ, у себя самого Николая Степаныча. Про Лизу почему-то умолчалъ, но взглянулъ на нее быстро, и какъ бы по-заговорщицки — точно это значило, что все само собой понятно.

Домъ его былъ довольно большой, сложный и запутанный. Онъ провелъ ихъ въ кабинетъ, гдѣ огромное окно въ паркъ давало много свѣту; топился каминъ, все выглядѣло по-городскому, уютно и роскошно. Лиза сѣла у окна въ зеленое кожаное кресло; ей дали чашечку крѣпкаго кофе; она отпила, и ей показалось, что она такъ ослабла, немного кружится голова, что никуда изъ этого огромнаго кресла и не встанешь. Николай Степанычъ бесѣдовалъ о хозяйствѣ; но съ видимымъ интересомъ заглядывалъ въ дверь, что вела въ биллiардную. Оттуда виднѣлась низкая толстая ножка, уголъ и плетеная луза.

Коссовичъ затруднялся, — какъ же Лиза останется одна? Но она его разувѣрила: здѣсь, у камина, съ кофе, она охотно посидитъ, пока они сыграютъ партiю. И вообще побудетъ, сколько надо. Онъ извинился, далъ ей нѣсколько нумеровъ Illustration и повелъ гостя въ биллiардную; туда надо было сойти ступенькой внизъ.

Спустившись, мужчины сняли тужурки; скоро до Лизы стали доноситься удары кiя и звонкое щелканье шаровъ. Временами въ полуоткрытой двери продвигалась грузная фигура отца въ

// 156

жилетѣ и ослѣпительно бѣлая рубашка Коссовича. «Средняго въ уголъ! Восемнадцать и тридцать пять!» а потомъ, очевидно при удачномъ ударѣ, довольный голосъ отца. «Биллiардецъ… хоть куда!»

Видимо, разжигались оба. Лиза пила кофе, улыбалась, и смотрѣла въ окно. Перепархивалъ снѣжокъ, дрова въ каминѣ весело трещали: «Какiе смѣшные, — думала она: какъ дѣти забавляются своими шарами, стучатъ, навѣрно горячатся!» Она закрыла глаза и немного откинулась. Волненiе все томило ее: чуть шумѣло въ головѣ; казалось, она слышитъ, какъ шуршитъ и слабо звенитъ ея кровь. Но было хорошо. Представлялось, что сейчасъ она заснетъ тонкимъ сномъ, и все явится слегка по-иному, изящное и необыкновенное. «Я вѣдь совсѣмъ не знаю, а можетъ, это и есть прекрасная жизнь, и любовь, о которой пишутъ въ романахъ». Она сидѣла такъ, дѣйствительно, какъ бы въ полуснѣ, въ дымкѣ сладостной и обольстительной. Не хотѣлось выходить изъ нея. Но потомъ что-то ее пробудило — быть можетъ, болѣе рѣзкий ударъ шаровъ — она открыла глаза. Волшебство продолжалось. Вокругъ была та же комната, тишина, свѣтъ, снѣгъ за окномъ; но все это наполнилось необыкновеннымъ смысломъ. Кто-то ласковый и прелестный былъ во всемъ, и душа ея замерла на той же блаженной ступени, какъ и тогда ночью, когда ей было видѣнье. Такъ длилось нѣсколько времени; ей хотѣлось бы, чтобы это протянулось вѣчно; но за дверью послышался ясный голосъ Коссовича:

— Реваншъ за мной. Въ слѣдующiй разъ постараюсь. Сейчасъ мнѣ положительно неловко передъ Лизаветой Николаевной. Да и завтракъ готовъ.

— Вы… да… видимо, опытный игрокъ, — говорилъ довольнымъ голосомъ Николай Степанычъ, входя и застегивая тужурку. — А я отвыкъ, сидя тутъ, въ деревнѣ. Раньше я лучше… игралъ.

Завтракали въ дубовой столовой, съ оленьими рогами въ простѣнкахъ; висѣли тутъ и деревянныя блюда съ барельефами, изображавшими дичь. Коссовичъ разсказывалъ, что раньше въ этомъ домѣ была богатѣйшая библiотека; по преимуществу восемнадцатый вѣкъ, французскiй. Но графы, продавая ему имѣнiе, поставили условiе: библiотеку они увозятъ.

// 157

Завтракъ кончился къ двумъ. Николай Степанычъ отяжелѣлъ и видимо усталъ. Онъ жалѣлъ объ этомъ, ибо, ясное дѣло, ему хотѣлось сразиться съ Коссовичемъ еще и снова доказать, что хотя у него мало практики, все-же игрокъ онъ классный. Но повернулось дѣло по-иному. Коссовичъ предложилъ ему отдохнуть, какъ онъ привыкъ у себя. Будь здѣсь Варвара Михайловна, врядъ ли она допустила бы такую вольность. Николай Степанычъ сперва тоже было запротестовалъ. Но Коссовичъ настаивалъ убѣдительно, да и спать, дѣйствительно, хотѣлось. Впереди улыбнулась партiя передъ отъѣздомъ. Николай Степанычъ согласился.

Этому очень радъ былъ Коссовичъ, и отлично устроилъ гостя въ кабинетѣ, на диванѣ. Самъ же предложилъ Лизѣ пройтись по парку.

Николай Степанычъ быстро отошелъ въ страну забвенiя на бархатномъ диванѣ Коссовича. Лиза надѣла шубку, хозяинъ кожаную куртку на мѣху, и они отправились.

Видно было, что за паркомъ присматривали: деревья подстрижены, разметены дорожки.

— Здѣсь у меня, — сказалъ Коссовичъ, указывая направо, — есть и прудъ. Но въ моей усадьбѣ никого нѣтъ, кто бы, какъ вы, напримѣръ, катался на конькахъ; поэтому катка я не утроилъ.

Лиза сказала почему-то странную фразу:

— А вотъ если бы вы женились, такъ навѣрно жена попросила бы васъ устроить катокъ.

Коссовичъ весело засмѣялся.

— Вы меня ужъ и сосватали. Впрочемъ, — прибавилъ онъ черезъ минуту: — вы, конечно, правы.

Лиза очень смутилась и покраснѣла. «Какая я дура», подумала она съ ужасомъ: «онъ Богъ знаетъ что можетъ вообразить». Горло ея сжалось, она опустила голову.

Между тѣмъ, боковой дорожкой они подошли къ оранжереѣ. Коссовичъ вынулъ изъ кармана ключъ и отперъ дверь. Пахнуло теплотой и влагой, тѣмъ страннымъ, раздражающе-душнымъ запахомъ, какой бываетъ въ этихъ заведенiяхъ. Со стекляннаго потолка падали капли. Вдоль стѣны, глядѣвшей на югъ, тянулись персиковые деревца.

— Вотъ, — сказалъ Коссовичъ: — моя serre chaude. Тутъ

// 158

произрастаютъ разныя мои дѣтища, но это не столь поэтично сколь выгодно. Я сбываю ихъ Елисѣеву, по хорошей цѣнѣ.

Лиза прошлась и взглянула на блѣдно-розовѣвшiе, влажные и точно бы нездоровые плоды. Изъ дальней дверцы вышелъ старичокъ, но Коссовичъ замахалъ ему рукой; тотъ спрятался.

— Это глухарь мой. Онъ ничего не слышитъ, но отлично стережетъ.

Лиза почувствовала вдругъ усталость, и нѣкое смутное недовольство всѣмъ. Ей показалось, что персики эти ей не нужны, что Коссовичъ смотритъ на нее, какъ на смѣшную провинцiальную барышню, и, пожалуй, еще думаетъ, что она ловитъ себѣ жениха. Когда они зашли въ дальнiй уголъ, она сѣла на табуреточку и слабо сказала:

— Дальше не пойду.

Коссовичъ взглянулъ на нее внимательно.

— Вамъ не понравилась моя оранжерея, это ясно.

— Нѣтъ, отчего же, очень славная.

Онъ взялъ другую табуретку и сѣлъ рядомъ.

— Да я ужъ вижу, что не понравилась.

Лиза помолчала, потомъ сказала:

— Я какъ-то сразу стала васъ стѣсняться. Сказала глупость, и мнѣ сдѣлалось непрiятно. — Коссовичъ взялъ ее за руку и погладилъ.

— Вы не сказали никакой глупости. И напрасно смущаетесь. Соврешенно напрасно.

Она молчала, а онъ гладилъ ей руку; потомъ поднесъ къ губамъ. Лиза вздохнула и отвернулась. Но все же перевела на него взоръ, и увидѣла, что его темные глаза стали теперь туманны, неподвижны, и новое выраженiе появилось въ нихъ: такого она не видала.

Николай Степанычъ проспалъ сколько полагалось, и когда всталъ, Лиза съ Коссовичемъ сидѣли уже въ столовой за чаемъ. Лиза была тиха, блѣдна, и лишь глаза ея горѣли, какъ звѣзды. Начинало смеркаться. Хоть и очень хотѣлось сыграть еще партiю, но осторожность брала верхъ: ѣздить въ темнотѣ не входило въ идеи Николая Степаныча.

Черезъ часъ, въ спускающемся сумракѣ, они подъѣзжали къ Кочкамъ.

// 159

А гораздо позже, когда Лиза сидѣла у себя на диванѣ, поджавъ ноги, и глядѣла на лампу подъ зеленымъ аабажуромъ, къ ней вошла Маша, и скромно остановилась у двери. Видъ у нея былъ нерѣшительный, невеселый.

— Барышня, — сказала она тихо: — знаете, я сегодня письмо получила…

Она замялась, и взялась большой рукой за спинку кресла.

— Такое непрiятное письмо, прямо весь день сама не своя.

— Что такое? — спросила Лиза разсѣянно, точно ее оторвали.

— Да право… отъ Андрюшиной жены. Она мнѣ, барышня, грозится, и такъ грозится, прямо, говоритъ, сама прiѣду, и всѣ волосы тебѣ повырву, и ты говоритъ, такая-сякая, мово мужа соблазнила, и прямо ругается-ругается.

Лиза встрепенулась:

— Что же, съ тобой письмо-то?

Маша слегка всхлипнула.

— Нѣтъ, ужъ лучше и не читайте, все по-мужицки, и слова такiя…

Лиза соскочила съ дивана и подошла къ ней.

— Ну, а Андрей что?

— Андрюша меня, барышня, очень любитъ, и говоритъ, что никакой ему жены не надо, и что если, значитъ, она прiѣдетъ, я, говоритъ, прямо ее прогоню, и такъ скажу, что она мнѣ и вовсе не нужна.

— Такъ вѣдь это жъ самое главное!

— Конечно, я очень довольна, что онъ меня любитъ, а все-жъ-таки непрiятно, какъ если эта баба прiѣдетъ, да крикъ тутъ подыметъ, да меня срамить начнетъ. И чего я ей далась? Я и Андрюшу-то вовсе не трогала, и ничего я его не соблазняла, онъ самъ ко мнѣ шелъ.

Лиза успокаивала ее, какъ умѣла: но и сама чувствовала, что не все тутъ хорошо.

— Ты, конечно, здѣсь не при чемъ, — говорила она: — разъ ты его полюбила. А мужъ это его дѣло съ женой устраиваться.

Потомъ она вздохнула.

— Ахъ, не хотѣла бъ я и женой его быть!

// 160

— Андрюша говоритъ, барышня, что и никогда-то ее не любилъ. А такъ, посватали ихъ, и повѣнчали.

— Я думаю, Маша, страшно это — замужъ выходить?

Маша, смахнула слезу и улыбнулась.

— А по-моему, совсѣмъ не страшно. Только если, значитъ, любишь, тогда все нипочемъ.

— Да, ты смѣлая. Полюбила и даже безъ вѣнца сошлась.

Маша потупилась.

— Ежели бы онъ не былъ женатый, мы бы повѣнчались.