Земная печаль (стр. 4 )

iровна и возражала, и никакихъ интимностей съ жильцомъ у нея не было, все же пророческiй даръ
г-жи Переверзевой не совсѣмъ ее обманывалъ: хорошенькiй студентъ частью ущемлялъ сердце Антонины Владимiровны — сердце не изъ тугоплавкихъ. Она уже играла съ нимъ взглядами, слегка замирала при видѣ его, и, какъ говорятъ люди опытные, маятникъ ея женскаго существа, качнувшись, сказалъ уже да. Но маневровъ и диверсiй болѣй существенныхъ еще не было.

— Изъ такого союза, — сказала г-жа Переверзева, — не можетъ получиться ничего хорошаго. Во-первыхъ, вы гораздо

// 56

старше. Во-вторыхъ, онъ вамъ тотчасъ измѣнитъ. Я хоть и дѣвушка, но имѣю на мужчинъ опредѣленный взглядъ. Это животныя. Имъ только нужно, чтобы женщина хорошо одѣвалась.

Антонина Владимiровна не стала сопростивляться — она вообще не очень была довольна разговоромъ. Но знала, что г-жу Переверзеву не переспоришь. Изъ собственнаго, довольно обширнаго сердечнаго опыта, не всегда счастливаго, вынесла она о мужчинахъ иное мнѣнiе.

— Милунъ, — отвѣтила она только: — я васъ познакомлю. Тогда и посмотрите.

Г-жа Переверзева сказала такъ:

— Я безусловно не отказываюсь отъ знакомства съ вашимъ жильцомъ. Понятно, онъ меня не съѣстъ. Но не думайте, что я способна имъ интересоваться.

Это Антонинѣ Владимiровнѣ было безразлично. Самое же знакомство состоялось вскорѣ послѣ этого разговора. Антонина Владимiровна пригласила ихъ обоихъ къ чаю, къ себѣ въ столовую.
Г-жа Переверзева надѣла чистый галстучекъ, черную шелковую блузку, подвила локонъ и могла сойти за тридцатилѣтнюю. Антонина Владимiровна не безъ волненiя представила ихъ: «мсье Өоминъ, г-жа Переверзева».

Мсье Өоминъ былъ розовый и нѣсколько заспанный студентикъ въ сѣрой тужуркѣ. Онъ не обладалъ такими научными талантами, какъ полагала его квартирная хозяйка. Напротивъ — готовясь къ зачету по римсеому праву, зубрилъ отчаянно, въ голосъ, мало спалъ и имѣлъ вялый видъ. Онъ лѣниво ѣлъ варенье и выглядѣлъ такъ, что врядъ ли можно чѣмъ-нибудь его взволновать.

— У меня былъ братъ, — говорила г-жа Переверзева: — онъ тоже учился въ университетѣ. Разумѣется, это очень трудно.

Мсье Өоминъ нѣсколько проснулся.

— Главное дѣло, римское право. Учишь, учишь, все надо на память. А то какъ разъ спрѣжутъ. Чортъ его возьми совсѣмъ! — Студенты часто ходятъ въ театръ, — сказала г-жа Переверзева, — и большей частью въ оперу.

— Мнѣ некогда по театрамъ ходить, — промямлилъ мсье Өоминъ. — Репетицiя на носу. Главное дѣло, римское право.

// 57

Антонина Владимiровна, слегка закипая оживленiемъ, вмѣшалась:

— Невозможно же такъ себя изнурять! Вы захвораете. На праздники мы съ вами должны пойти развлечься. Напримѣръ, каък говоритъ Марья Степановна, въ оперу, на утренникъ.

— Развѣ въ кинематографъ, — вяло сказалъ мсье Өоминъ. — Тутъ «Нацiональ» недалеко.

Въ это время въ передней позвонили. Прислуга сказала, что спрашиваютъ Петра Иваныча. Петръ Иванычъ вышелъ. Было видно, что въ прихожей онъ здоровается съ свѣтловолосымъ молодымъ человѣком, въ огромной черной шляпѣ.

— Ну, какъ? — вполголоса спросила Антонина Владимiровна.

Г-жа Переверзева сдѣлала неопредѣленно-важжную гримасу.

— Держитъ себя прилично, безусловно.

Антонина Владимiровна вышла въ переднюю. Черезъ минуту свѣжiй голосъ, нѣсколько грубый, отвѣтилъ:

«Можно и чаю. И съ вареньицемъ».

Затѣмъ они вернулись втроемъ. Молодой человѣкъ былъ въ сюртукѣ, съ копной золотистыхъ волосъ на головѣ, съ золотисто-козлиной бородой, довольно широкимъ носомъ и косо поставленными глазами. Руки онъ держалъ въ карманахъ; ступалъ нѣсколько вкось.

— Если приглашаете выпить чаю, — сказалъ онъ Антонинѣ Владимiровнѣ, — я не отказываюсь.

Подойдя къ г-жѣ Переверзевой, онъ тряхнулъ головой, такъ что волосы отчасти взлетѣли, подалъ ей руку и твердо сказалъ:

— Здравстуйте. Шалдѣевъ.

— Кончилъ Строгановское, — пробормоталъ мсье Өоминъ: — теперь художникъ. Преподаетъ чистописанiе.

— Это вѣрно, что Строгановское кончилъ, — произнесъ Шалдѣевъ. — И совершенно вѣрно, что дѣвчонокъ учу половчѣе писать.

Антонина Владимiровна налила ему чаю и подала варенье. Она любезно замѣтила:

— У меня былъ одинъ знакомый строгановецъ, онъ отличные рисунки дѣлалъ для обоевъ. И даже много на этомъ зарабатывалъ.

// 58

— Вотъ, вотъ именно для обоевъ! Это вы, хозяюшка, хорошо сказали и хорошо оцѣнили. Потому что это по вашей части, вполнѣ оцѣнили.

Антонина Владимiровна смотрѣла недоумѣнно.

— Что же далѣе? — спросила г-жа Переверзева.

Шалдѣевъ, взглянувъ на нее, продолжалъ:

— Чтоже далѣе? Если на фабрикѣ служитъ, Строгановское хорошо. Такъ всѣ и говорятъ, кому искусства не надо.

— Безусловно, дѣлать рисунки къ обоямъ — это большое искусство! — заявила г-жа Переверзева.

Но Шалдѣевъ опять отвѣтилъ не ей.

— Для художника Строгановское — крышка. Вы, хозяюшка, по женскому положенiю, и занимаясь шляпами, ни чорта, конечно, въ искусствѣ не понимаете — и не надо вамъ понимать, какъ и ей вотъ тоже, — онъ показалъ пальцемъ на г-жу Переверзеву, — и ужъ это такъ. И я на это заведенiе плюю.

«Несомнѣнно, дерзкiй тонъ!» — подумала г-жа Переверзева. Она пожала плечами.

— Вы меня, напримѣръ, вовсе и не знаете.

Шалдѣевъ облизнулъ усъ, на которомъ осталась капелька варенья.

— Вѣрно, что не знаю. Да и такъ сразу видно. И у Петьки видно. Онъ тоже изъ вашей компанiи.

— Какъ вы странно выражаетесь!

— Онъ со странностями, — сказалъ мсье Өоминъ. — Вы… на него… Да, ужъ не обращайте вниманiя.

— Что жъ я такое говорю? Вотъ хозяюшка, — Шалдѣевъ указалъ на Антонину Владимiровну, — мастерскую содержитъ. И сейчасъ видно, человѣкъ простой. Что жъ такого? Я самъ не дворянинъ, изъ простонародья. Изъ-за Москва-рѣки. Ты, — онъ обратился къ мсье Өомину, — кончишь свое заведенiе, будешь въ судѣ чиновникомъ. Она, — онъ болѣе вежливо опять показалъ на г-жу Переверзеву, — пожалуй, въ контролѣ служитъ, и ждетъ, какъ бы замужъ выйти. И вы, можетъ, отличные люди. А въ искусствѣ-то нули. Понятно? — И онъ даже добродушно улыбнулся. — Чего ужъ тутъ разговаривать?

У г-жи Переверзевой заблестѣли глаза, показался румянецъ.

// 59

— Это, безусловно, странный тонъ, — сказала она рѣшительно.

Шалдѣевъ допилъ стаканъ, поласкалъ отчасти бороду, и отвѣтилъ:

— Милая, чего жъ тутъ кипѣть? Ну, вы — дѣвушка, стало быть, вамъ и слѣдуетъ замужъ. Скажемъ, у меня вкусъ другой, я бы не польстился, а тамъ у васъ, на желѣзной дорогѣ, какому-нибудь бухгалтеру понравитесь.

Шалдѣевъ все улыбался, гладилъ бороду. Его косовато-сидящiе, узкiе глаза заголубѣли.

— Черезъ два года маленькiй бухгалтеръ подъ столомъ бы забѣгалъ.

— Ну, какъ это ты, при дамахъ… — сказалъ мсье Өоминъ недовольно.

— Могу извиниться, если не такъ выразился. Мнѣ не трудно.

Но г-жа Переверзева была окончательно недовольна. Она посидѣла еще минуту, поблагодарила хозяйку и ушла, — якобы у нея есть дѣло.

Антонина Владимiровна смотрѣла на Шалдѣева не безъ робости, но и безъ непрiязни. Ея легкомысленному женскому взгялду даже нравилось, что онъ такой волосатый и нѣсколько родственъ козлу.

— Вашъ прiятель, — сказала она мсье Өомину, — выражается до высшей степени оригинально.

Шалдѣевъ мигнулъ въ сторону ушедшей.

— А та обидѣлась. Ну, это на лицѣ написано, что дура. Вотъ хозяюшка, — онъ взглянулъ на Антонину Владимiровну: — добрая женщина, сразу видать. А на ту бы я не польстился. Нипочемъ. Даже и съ лица она не плоха, а не нравится.

Г-жа Переверзева, дѣйствительно, обидѣлась. Какъ абсолютно-честная дѣвушка съ тѣломъ двадцатилѣтней, она не выносила разговоровъ о дѣторожденiи. Вечеромъ она высказала неудовольствiе даже Антонинѣ Владимiровнѣ, и спросила, какъ фамилiя этого художника: за чаемъ она не разслышала.

На другой день г-жа Переверзева вернулась со службы торжествующая.

— Я такъ и знала, — заявила она. — Я и раньше была увѣрена.

// 60

— Что такое, малютка?

Антонина Владимiровна вертѣла въ рукахъ новую модель. — Правда, мило? Тутъ перышко, фасончикъ острый и легонькiй. Прямо пташка.

— У Метцля служитъ триста человѣкъ. Я всѣхъ спрашивала. Безусловно, такого художника нѣтъ. Никто не знаетъ.

Антонина Владимiровна засмѣялась.

— Ахъ, это вы про вчерашнее? Милунъ, вы на него не сердитесь, у него языкъ такой… особенныя выраженiя. А въ бородѣ даже есть что-то увлекательное.

— Вамъ всякiй нахалъ кажется красивымъ. Я понимаю. Но только онъ не художникъ. У насъ и Рѣпина знаютъ, и Клевера, и Маковскаго. А такого никто не слышалъ. Это, несомнѣнно, мазилка.

Антонина Владимiровна была въ добромъ настроенiи — по случаю того, что своей шляпой угодила графинѣ, и та обѣщала заказать еще и пропагандировать мастерскую. И она посмѣялась, не стала возражать. А г-жа Переверзева пребыла при своемъ и чувствовала себя отмщенной.

III

Антонинѣ Владимiровнѣ очень нравилось, когда мсье Өоминъ зубрилъ вслухъ. Въ комнатѣ его тихо гудѣло, будто меланхолически кружилъ огромный шмель. Если же дверь прiоткрыта, и пройти мимо, то услышишь странныя, отчасти даже загадочныя слова сервитутъ, узуфруктъ. Антонинѣ Владимiровнѣ казалось, что такое обученiе свидѣтельствуетъ о большомъ усердiи; непонятные звуки внушали уваженiе. И его зубрежка была прiятно-мужественнымъ аккомпаниментомъ къ занятiю шляпами. Благодаря многимъ недосыпанiямъ, шпаргалкамъ, таинственнымъ надписямъ — мельчайшимъ почеркомъ на программахъ, — мсье Өоминъ въ серединѣ декабря сдалъ зачетъ. Онъ повеселѣлъ, раза два сходилъ въ кинематографъ «Нацiональ». Антонина Владимiровна даже поздравила его и рѣшила, что послѣ трудовъ молодому человѣку слѣдуетъ развлечься.

// 61

Наступило Рождество. Въ витринахъ книжныхъ магазиновъ появились дѣтскiя книжки. Нерѣдко попадался на улицѣ мужикъ съ елкой на плечахъ. Быстрѣй ѣздили извозчики, обремененные пакетами. Сутолка въ винныхъ и гастрономическихъ учрежденiяхъ. Морозамъ же полагается крѣпнуть. Тверской бульваръ стоялъ въ инеѣ.

Антонина Владимiровна считала, что ей съ мсье Өоминымъ слѣдуетъ сходить въ театръ, но, разумѣется, на первые дни праздника: до самаго сочельника мастерская была завалена работой. Одной дамочкѣ надо на вернисажъ, другой крошкѣ на елку, и т. п. Это время было для Антонины Владимiровны тоже какъ бы экзаменомъ. На первый день она распустила мастерицъ, съ утра сидѣла за самоваромъ, принарядившись, ѣла ветчину и читала въ московскихъ газетахъ рождественскiе разсказы. Визитеровъ у ней было мало, больше приходили получать на чай. Разсматривала она и репертуаръ театровъ.

— Петръ Иванычъ, — спросила она. — Вы что предпочитаете: оперу или же драму?

Мсье Өоминъ, пощипывая пушокъ на розовомъ подбородкѣ, тоже читалъ святочное художество; оно не дѣйствовало на него никакъ. Онъ читалъ, чтобы убить время. Имена авторовъ были ему безразличны.

— Да мнѣ все равно, — отвѣтилъ онъ.

Потомъ прибавилъ:

— Выбирайте, чтобы позанятнѣй было.

Антонина Владимiровна рѣшила, что наиболѣе подходяще сходить на пьесу изъ студенческой жизни, которая шла уже много разъ и, слѣдовательно, была хорошей пьесой. На всякiй случай рѣшила она посовѣтоваться съ г-жей Переверзевой.

Г-жа Переверзева получила къ Рождеству двадцать пять рублей награды, купила новый галстучекъ, хотѣла было дать прислугѣ рубль, но раздумала, и дала полтинникъ. Въ общемъ, скорѣй находилась въ духѣ, и отнеслась къ просьбѣ хозяйки сочувственно.

— Это, безусловно, хорошая пьеса, — сказала она. — Я сама не видала, но мнѣ говорилъ экспедиторъ, въ нашей конторѣ. Вы одна идете?

iровна, слегка смущаясь, объяснила

// 62

съ кѣмъ, г-жа Переверзева погрозила пальцемъ, и вновь подтвердила, что хоть мсье Өоминъ и держитъ себя прилично, не то, что его товарищъ, все же добра изъ этого не будетъ.

Къ пророчеству Антонина Владимiровна отнеслась равнодушно. А г-жа Переверзева частью испортила себѣ настроенiе. Мысль ея, какъ случалось нерѣдко, вновь двинулась на мужчинъ; на ихъ подлую манеру обращать вниманiе, какъ женщина одѣта; на то, что у ней всего одинъ новый галстучекъ и все то же черное платье. «Безусловно», сказала она себѣ, посмотрѣвшись въ зеркало: «я красивѣе Антонины Владимiровны, но у меня нѣтъ туалетовъ, и я строже». Потомъ пришли еще черныя мысли: идти на святкахъ къ сестрѣ, или нѣтъ? Съ этой сестрой г-жа Переверзева была въ ссорѣ, — правда, изъ-за пустяковъ: въ домѣ матери, которая любила сестру больше, чѣмъ г-жу Переверзеву, сестра садилась на ея любимое мѣсто въ креслѣ, у окна. Только и всего. Но ссора тянулась годами. Уже мать умерла, а онѣ все не могли помириться. И сейчасъ, отчасти хотѣлось идти, частью вспомнилось, какъ сестра торжественно сидитъ у окна — ужъ лучше остаться. Огорчало еще и то: не много ли Агашѣ полтинникъ? Пожалуй, и тридцати копѣекъ довольно.

Антонина же Владимiровна, напротивъ, была въ хорошемъ настроенiи. Она рѣдко ходила въ театръ, и потому идти — было для нея событiемъ, которое украшалось тѣмъ, что отправлялась она не одна. Она заранѣе приготовила себѣ шляпку-модель, купила билеты и, одѣваясь, подпудриваясь, слегка даже разрумянилась от оживленiя. Такъ как шли въ партеръ, мсье Өоминъ надѣлъ студенческiй сюртукъ; не безъ ловкости устроилъ онъ и боковой проборъ.

Антонина Владимiровна ощущала себя въ театрѣ серьезно, даже парадно. До праздниковъ она много работала, все, что нужно было — исполнила, а теперь имѣла полное право и основанiе смотрѣть изъ партера хорошую пьесу. Если съ ней молодой человѣкъ, въ этомъ тоже нѣтъ плохого, некого стѣсняться; да и отношенiя съ мсье Өоминымъ, какъ извѣстно, самыя интимныя, т.-е. дружескiя. И за свои два рубля она съ полнымъ удовольствiемъ смотрѣла пьесу, гдѣ было много студентовъ, въ такихъ же тужуркахъ, какъ у мсье Өомина; они пѣли студенческiя пѣсни, острили, спасали падшую дѣвушку и снова пѣли студенческiя

// 63

пѣсни. Затѣмъ опять острили, выпивали и приходили въ драматическое состоянiе. Но тутъ помогали пѣсни. Кончалось все благополучно, какъ и надлежитъ въ Москвѣ, на Козихѣ.

Пьеса имѣла успѣхъ. Актеровъ вызывали. Въ антрактахъ толпа гудѣла въ буфетѣ. Пили, брали бутерброды охотно: знакъ благопрiятный. Съ послѣднимъ занавѣсомъ восторги усилились, и, когда театръ уже пустѣлъ, гимназисты въ пальто орали еще съ верховъ.

Вмѣстѣ съ другими вышли и Антонина Владимiровна со мсье Өоминымъ. Извозчика они не взяли. Проходя по Тверскому бульвару подъ руку, Антонина Владимiровна сказала:

— Интресная пьеса. Вы могли бы, Петръ Ивановичъ, спасти такъ падшую дѣвушку, какъ тамъ изображено?

Мсье Өоминъ хмыкнулъ.

— Тутъ по бульвару много дѣвицъ ходитъ. Что жъ, всѣхъ спасать?

— Вы не такъ поняли. Но вообще, вы способны на такой возвышенный, благородный поступокъ?

Мсье Өоминъ промямлилъ неопредѣленно, и предложилъ зайти въ угловой ресторанчикъ, выпить пива. Антонина Владимiровна согласилась, больше изъ вежливости: въ ресторанахъ она почти не бывала и мало въ нихъ смыслила.

Ресторанчикъ, внутри расписанный блѣдно-золоистыми узорами, въ стилѣ модернъ, былъ изъ тѣхъ, гдѣ при яркомъ свѣтѣ электричества студенты жестоко напиваются на рубль пивомъ; имъ помогаютъ мелкiе служащiе, часть которыхъ, безъ пиджаковъ, разитъ кiями въ биллiардной. Кухню слышно здѣсь всюду. Однако, на маленькой эстрадѣ, декорированной цвѣтами, пиликали на скрипкахъ четыре еврейчика, являя собой блескъ и опьяненiе ресторана. Пригодился тутъ и маленькiй токъ съ esprit Антонины Владимiровны: она не безъ внушительности прошла въ немъ между столиковъ. Двѣ дѣвушки, которыхъ могъ бы спасать мсье Өоминъ, глотавшiя пока-что чай, съ завистью взглянули на нее.

iровна не пила; но тутъ отступила отъ нормы и соблазнилась двумя фужерами пива. Мсье же Өоминъ выпилъ водки и заказалъ почки на сковородѣ, которую подавали на пылающихъ угляхъ, такъ что вся она шипѣла. Это

// 64

произвело на Антонину Владимiровну впечатлѣнiе — какъ доказательство тонкаго вкуса и изысканности компаньона. Когда же еврейчики развели на скрипкахъ нѣчто чувствительное, и хмель подтуманилъ голову, стало казаться, что и сама она чрезвычайно шикарная и нарядная дама, и мсье Өоминъ не просто мсье Өоминъ, а молодой князь, который привезъ ее сюда на автомобилѣ и завтра умчитъ въ Парижъ, гдѣ будетъ одѣвать у лучшихъ портнихъ. А это — вовсе и не ресторанчикъ съ дѣвицами, нуждающимися въ спасенiи, а первоклассное учрежденiе, почище Праги или Метрополя.

— Здѣсь, — сказалъ мсье Өоминъ, не безъ жадности жуя, — готовятъ отличныя почки. А вы еще не хотѣли заходить.

Онъ нѣсколько подвыпилъ, развеселился и сталъ безпричинно улыбаться. Въ его глазахъ и въ ноздряхъ что-то мелькало. Впервые со сладкимъ смущенiемъ она почувствовала, что нравится ему какъ женщина.

— Какъ по-вашему, — спросила она, отчасти замирая, — бываетъ чистая дружба между мужчиной и женщиной?

Мсье Өоминъ, вѣроятно, не сразу бы отвѣтилъ, и неизвѣстно, имѣлъ онъ на этотъ счетъ мнѣнiе, или нѣтъ: какъ разъ въ ту минуту его хлопнули по плечу и, обернувшись, онъ увидѣлъ Шалдѣева. Шалдѣевъ мотнулъ головой, такъ что встряхнулась вся его грива и, протягивая правую руку Антонинѣ Владимiровнѣ, сказалъ:

— Хозяюшкѣ почтенiе.

По своей позицiи мсье Өоминъ долженъ былъ бы остаться недоволенъ, что не къ мѣсту подошелъ Шалдѣевъ; но онъ не очень любилъ чувствительные разговоры, въ которые уже впадала Антонина Владимiровна. И потому даже обрадовался.

— Водочки, — забормоталъ онъ: — ты съ нами долженъ водочки выпить.

— Могу. Давай.

И правда, Шалдѣевъ лихимъ наскокомъ выпилъ двѣ рюмки, и на повторный вопросъ Антонины Владимiровны снова мотнулъ головой и, глядя прямо на нее косоватыми, голубыми глазами, отвѣтилъ:

— Чистая дружба между мужчиной и женщиной, — значитъ, черезъ годъ дитенка будете пеленать. Это и есть чистая дружба.

// 65

Шалдѣевъ выпилъ еще и пришелъ въ возбужденно-ораторское настроенiе. Онъ гремѣлъ о дѣтяхъ, объ искусствѣ и мудрости.

— Кѣмъ мiръ будетъ спасенъ? Вы съ Петькой станете его спасать? Или ваша дура, дѣвственница? Мiръ спасутъ дѣти, и кто на дѣтей похожъ. Это Христосъ сказалъ. А если Христа не понимаете, значит, вы дрянь.

— Искусство! Напишетъ пейзажикъ либо портретъ въ рамочку и сейчасъ на выставку. А ужъ тамъ онъ извѣстный художникъ, академикъ! Нѣтъ, ты сдѣлайся, какъ дитя, и чтобы у тебя глаза раскрылись, чтобы ты такое увидѣлъ, чего никто не видитъ, — вотъ тогда ты мiръ спасешь.

— Увидѣть, чего не видятъ другiе, нельзя, — сказалъ мсье Өоминъ. — Или это значитъ, ты боленъ, у тебя галлюцинацiя.

Шалдѣевъ разсердился, сталъ очень насѣдать на мсье Өомина; бранилъ его и все приближалъ къ его лицу голубые глаза, въ которыхъ временами, правда, проносилось безумiе.

Антонина Владимiровна плохо его понимала, но нельзя сказать, чтобы онъ ей былъ непрiятенъ. Все-же мсье Өоминъ больше нравился, напоминая ангелочка съ чистѣйшемъ оригиналѣ.

Было уже два, когда они тронулись. Шалдѣевъ философствовалъ и въ передней, а когда вышли на улицу, поднялъ воротникъ осенняго пальто и, крѣпко надвинувъ шляпу, зашагалъ по Тверсому бульвару. Съ собесѣдниками едва простился, особенно со мсье Өоминымъ.

Собесѣдники подъ ручку направились къ Бронной. Антонина Владимiровна была теперь уже увѣрена, что затронула сердце мсье Өомина. Какъ всегда бывало съ ней въ этихъ случаяхъ, она внутренно закипала и млѣла. Онъ же помалкивалъ и только насмѣшливо хмыкнулъ по поводу товарища.

Швейцара въ подъѣздѣ у нихъ не полагалось. Они взбирались по довольно грязной лѣстницѣ; пахло сыростью и копотью лампочекъ, висѣвшихъ на поворотахъ маршей. Взойдя наверхъ, Антонина Владимiровна амаериканскимъ ключомъ отворила дверь, и они оказались въ темной прихожей. Мсье Өоминъ снялъ пальто, помогъ раздѣться и Антонинѣ Владимiровнѣ, а потомъ обнялъ ее и сталъ очень рѣшительно цѣловать въ губы.

Такого маневра она не ждала. Предварительно слѣдовало не разъ поговорить о дружбѣ, возможности вѣчной любви, о

// 66

свойствахъ любви мужской и женской, и о преимуществахъ послѣдней. Но вело это, разумѣется, къ одному. И хотя она изумилась, — но ея изумленiе было прiятное, а сопротивленiе, по добротѣ сердца, краткое и слабое.

Г-жа Переверзева въ это время совершенно честно спала въ комнатѣ рядомъ.

IV

Позицiя мсье Өомина въ домѣ весьма укрѣпилась. Довольно быстро, неизвѣстно какимъ путемъ, и прислуга и даже мастерицы почувствовали, что онъ сталъ не просто студентикъ-жилецъ, а баринъ. Теперь сама Антонина Владимiровна слѣдила, чтобы ему во-время убирали комнату, чистили платье, чтобы кофе по утрамъ былъ хорошъ. Какъ всегда случалось съ ней, она помолодѣла, воодушевилась, и еще лучше спорилась у ней работа. Крошки и содержаночки были вполнѣ довольны. Ея же главная жизненная радость заключалась теперь въ томъ, чтобы хорошо жилось мсье Өомину, чтобы онъ ее любилъ, какъ была влюблена въ него она, и чтобы ни въ коемъ случаѣ не заглядывался на другихъ женщинъ, — иначе, на ея языкѣ, это была бы «эксплоатацiя труда честной дѣвушки». Неудобно, въ этомъ отношенiи, оказывалось сосѣдство мастерской, гдѣ процвѣтали разныя Аксюши, Леночки; но Антонина Владимiровна полагала, что не можетъ мсье Өоминъ, человѣкъ интеллигентный, предпочесть ее какой-нибудь дѣвицѣ, которая, пожалуй, и не знаетъ, возможна ли чистая дружба между мужчиной и женщиной.

Почуяла перемѣну и г-жа Переверзева; и хотя фактовъ ясныхъ не имѣла, все же у нея явился слегка обиженный тонъ; конечно, была она строгой дѣвственницей, все-же казалось страннымъ, что успѣхъ имѣетъ Антонина Владимiровна, а не она. Она безусловно красивѣй. Правда, у Антонины Владимiровны шляпы. Безусловно, все изъ-за шляпъ. И хотя мсь-е Өоминъ ничего ей дурного не сдѣлалъ, но и къ нему шевельнулось недоброе чувство. Когда розовый, заспанный, ходилъ онъ черезъ всю квартиру умываться, съ полотенцемъ на плечѣ, она, встрѣчаясь съ нимъ, думала: «Несомнѣнно, чистюля. Но все это не можетъ кончиться добромъ».

// 67

Свой пророческiй даръ пришлось ей примѣнить однажды и въ конторѣ. Одному сослуживцу, желчному г-ну Андрюшину, нѣкогда бывшему въ университетѣ, она разъ сказала, когда онъ къ ней придрался:

— У васъ такой характеръ, г-нъ Андрюшинъ, что смотрите, какъ бы начальство не обратило на васъ вниманiе. Я увѣрена — это такъ и будетъ.

Черезъ нѣсколько дней, за ошибку въ записыванiи накладныхъ Андрюшинъ, дѣйствительно, получилъ нагоняй. Очень раздраженный, проходя мимо нея, онъ сказалъ:

— Напророчила, унылая Кассандра!

Г-жа Переверзева сдѣлала видъ, что не обращаетъ вниманiя, но слышала. Ее задѣли непонятныя слова: что это за унылая Кассандра? На другой день она обращалась кое къ кому изъ товарищей. Слова «Кассандра» никто не зналъ. Она обезпокоилась. Можетъ-быть, это еще оскорбленiе? Пусть не думаетъ, она одинокая, но честная, и сумѣетъ защитить себя. Къ Антонинѣ Владимiровнѣ она не направлялась, — слишкомъ очевидно, что не знаетъ. Но мсье Өоминъ? Онъ «универсантъ», сдаетъ разныя репетицiи, зачеты, неужто и онъ не знаетъ?

Выбравъ время, когда онъ былъ дома, г-жа Переверзева учтиво, и съ такимъ видомъ, что она не за чѣмъ-нибудь, а за дѣломъ адресуется къ универсанту — постучала ему въ дверь.

Мсье Өоминъ сидѣлъ на диванѣ, который недвано поставила ему Антонина Владимiровна, и читалъ «Синiй Журналъ». Въ выраженiяхъ отмѣнныхъ г-жа Переверзева изложила ему, что ее тревожитъ незнакомое слово, и не будетъ ли онъ добръ объяснить, чтò оно значитъ.

— Кассандра, — пробормоталъ мсье Өоминъ: — да. Это что-то миөологическое.

Г-жа Переверзева оживилась.

— Быть-можетъ, — сказала она, и мелькомъ взглянула на себя въ зеркало: — это имя богини? Я вѣдь знаю, миөологiя, это все безусловно боги и богини.

— У меня товарищъ есть, Сережка, — отвѣтилъ мсье Өоминъ: — онъ на филологическомъ. Это такой фруктъ, все отвѣтитъ, что ни спроси. Самыя трудныя слова знаетъ!

— Скажите пожалуйста! Несомнѣнно, у него богатая память.

// 68

— Если бы по энциклопедiи, или по римскому праву, я бы могъ. Тамъ… разные сервитуты… а то надо Сережку спросить.

— Это было бы очень любезно съ вашей стороны.

Она ушла отъ него съ тѣмъ же значительнымъ и горделивымъ видомъ, честно неся свое крѣпкое, начавшее уже грубѣть тѣло. Подъ ея поступью поскрипывала шашка паркета.

Мсье Өоминъ остался въ нѣкоей задумчивости. Онъ размышлялъ теперь о томъ, что хорошо бы купить словарь иностранныхъ словъ. Встрѣтилось незнакомое слово — посмотрѣлъ. Разумѣется, еще лучше словарь энциклопедическiй, но объ этомъ трудно и мечтать.

Если бъ Антонина Владимiровна была знаменитостью, въ родѣ Ламановой или Пантелеймоновой, она погла бы подарить ему не только словарь, но и нѣчто иное; скажемъ, — студенческiй мундиръ, дорогiя запонки. Но развѣ этого дождешься? Держи карманъ! Всего онъ и получилъ вышитый мѣшочекъ для часовъ, съ изображенiемъ сердца и стрѣлы.

Мсье Өоминъ отложилъ ужъ совсѣмъ «Синiй Журналъ» и принялся размышлять о разныхъ прiятныхъ вещахъ: какъ онъ кончитъ университетъ, женится на богатой, станетъ ѣздить на собственной лошади въ правленiе мануфактуры, гдѣ большинство акцiй принадлежитъ женѣ. На сторонѣ онъ будетъ содержать какую-нибудь дѣвушку и навѣщать ее. Тутъ его мысли приняли нѣсколько иное напрвленiе: конечно, Антонина Владимiровна имѣетъ свои достоинства, но, во-первыхъ, не такъ ужъ она красива, а второе — возрастъ среднiй. Въ сущности, мастерица Леночка, семнадцати лѣтъ — куда интереснѣе.

Мсье Өоминъ закурилъ, и лицо его приняло мечтательно-блаженное выраженiе. Если бы Антонина Владимiровна видѣла его въ эту минуту, то несомнѣнно сочла бы за ангелочка въ чистѣйшемъ оригиналѣ. А если бы знала, о чемъ онъ думаетъ, навѣрно измѣнила бы свое мнѣнiе.

На этотъ разъ мсье Өоминъ не былъ особенно доволенъ, что зашелъ Шалдѣевъ. «Опять ругаться будетъ», думалъ онъ, когда Шалдѣевъ энергически потрясъ гривой, сѣлъ къ столу и подперъ руками голову. С усовъ онъ не смахнулъ нѣсколькихъ снѣжинокъ. Онѣ растаяли, обратились въ капли.

Отъ Шалдѣева пахло морозомъ, свѣжимъ воздухомъ. «Опять

// 69

что-нибудь про дѣтей заведетъ, про свое искусство». Но на этотъ разъ Шалдѣевъ сидѣлъ молча. Чтобы что-нибудь сказать, мсье Өоминъ спросилъ:

— Вотъ ты, какъ художникъ… Меня сегодня жилица спрашиваетъ, что такое Кассандра. Ее такъ назвали. А у меня нѣтъ словаря иностранныхъ словъ. Помню — что-то миөологическое.

Шалдѣевъ поднялъ голову и поглядѣлъ на него косо поставленными глазами.

— Это какая жилица? Черная?

— У насъ только одна и есть.

— Ты развѣ тоже комнаты сдаешь?

— Нѣтъ… я просто такъ… выразился.

Шалдѣевъ минуту помолчалъ.

— Скажи ей, что это значитъ — вѣдьма.

— Ужъ ты придумаешь. И нѣвежливо, да она на вѣдьму и не похожа.

— Не хочешь, такъ и не говори.

Опять помолчали.

— Послушай, — сказалъ вдругъ Шалдѣевъ: — дай мнѣ до понедѣльника троякъ.

— Т.-е. три рубля?

— Троякъ.

Мсье Өоминъ нѣсколько замялся.

— Видишь ли, я бы съ удовольствiемъ, но сейчасъ… такое время, у самого мало.

— Какъ мало? — Шалдѣевъ оглянулся. — Ну, это ты мнѣ не разсказывай. Не хочу, молъ, дать. Чтобы у тебя трояка небыло! Ты тутъ котомъ пристроился, сдаешь комнаты, шляпами торгуешь.

Мсье Өоминъ заволновался.

— Это ужъ чортъ знаетъ что. Пришелъ въ гости, да еще дерзости говоритъ. Прямо свинство! Ты вообще сталъ зазнаваться.

— Наше дѣло простое. Встали и ушли.

Шалдѣевъ поднялся и, конечно, ушелъ бы, но какъ разъ отворилась дверь, и появилась Антонина Владимiровна. Ей показалось, что г-жа Переверзева все еще бесѣдуетъ со мсье Өоминымъ, и это начало уже ее волновать. Шалдѣева она не ожидала устрѣтить.

// 70

— А, — сказалъ Шалдѣевъ, — вотъ и хозяюшка, добрая душа. А мы тутъ съ Петькой было поругались.

Антонина Владимiровна сдѣлала удивленное лицо.

— Изъ-за чего же съ нимъ ругаться? У Петра Иваныча въ высшей степени деликатный характеръ. Я даже изумляюсь.

— Вотъ онъ розовый, — говорилъ Шалдѣевъ, забравъ въ пригоршню всю свою бороду, остановившись посреди комнаты и слегка разставивъ ноги: — розовый, точно херувимъ. А попроси у него на два дня троякъ, когда вотъ какъ нужно — онъ полоснулъ себя рукой по горлу — не дастъ. Нѣту, говоритъ. И все вретъ.

— Ахъ, какiя выраженiя! Вѣроятно, у Петра Иваныча въ данный моментъ нѣту… но почему же не обратиться тогда ко мнѣ?

— Я и разговаривать съ нимъ не хочу, — пробурчалъ мсье Өоминъ. — Пришелъ въ гости, да еще дерзости говоритъ.

Шалдѣевъ, постукивая каблучками, какъ козелъ на копытцахъ, вышелъ въ корридоръ. Антонина Владимiровна за нимъ. Она была нѣсколько смущена. Непрiятно, что нехорошо отнеслись къ Петру Иванычу, но то, что Шалдѣевъ не получилъ несчастныхъ трехъ рублей — тоже не радовало. Какъ хозяйка и добрая женщина, Антонина Владимiровна считала, что и сама она частью отвѣтственна.

— Мсье Шалдѣевъ, — сказала она, — можетъ-быть, вы зайдете на минуту ко мнѣ.

Она отворила дверь въ свою комнату. Тутъ стояла огромная постель, надъ ней висѣли разныя поэтическiя карточки, вѣерочки, искусственные цвѣты. Въ углу стоялъ граммофонъ. Надъ нимъ раскрашенная фотографiя: видъ Ялты и крымскихъ горъ.

— Мнѣ такъ непрiятно, — начала она, стѣсняясь: — во всякомъ разѣ, если Петръ Иванычъ отказалъ вамъ, то лишь потому, что у него не было наличныхъ. И вы его неправильно понимаете. Такъ что позвольте предложить вамъ… ну, взамѣнъ Петра Иваныча, тѣ деньги, которыя…

Шалдѣевъ взялъ ея руку и поцѣловалъ.

— Добрая душа. Вижу.

Антонина Владимiровна нѣсколько застыдилась и покрас-

// 71

нѣла. Шалдѣевъ все не выпускалъ ея руки, гладилъ и опять цѣловалъ…

Зеленую бумажку онъ спряталъ съ равнодушiемъ, сѣлъ въ кресло и завелъ разговоръ. Снова это было объ искусствѣ, фресковой живописи, которую онъ намѣревался возродить, о Мадоннѣ, Христѣ и наивности дѣтей. Онъ разгорячился. Слушательница понимала одну десятую, но его тонъ заражалъ. Ей казалось, что это, правда, необыкновенный человѣкъ, который черезъ десять лѣтъ прогремитъ на всю Россiю. Шалдѣевъ увѣрялъ, что она будетъ гордиться, что была съ нимъ знакома, дала взаймы три рубля, пожимала руку.

Онъ не казался ей хвастуномъ; въ его голосѣ, нѣсколько безумныхъ глазахъ, было нѣчто, производившее, дѣйствительно, впечатлѣнiе.

Они разстались, довольные другъ другомъ. Антонина Владимiровна звала его къ себѣ; онъ милостиво обѣщалъ. Потомъ надѣлъ широкополую шляпу, и съ трехрублевкой у сердца, съ душой, полной туманныхъ бредовъ, зашагалъ по Броннымъ. Земля казалась ему недостаточно почтительной и слишкомъ грубой для поступи его, преемника великаго Веласкеца.

V

Кромѣ того, что мсье Өоминъ былъ чистюля, онъ и вообще отличался аккуратностью. Мало пропускалъ лекцiй, за профессорами записывалъ, садился ближе къ каөедрѣ. Ловко причесывался, былъ опрятно одѣтъ. Въ карты онъ не игралъ, и у него не было товарищей, которые слоняются по Козихамъ гурьбами, заполняютъ калошами переднюю, а комнату — табачнымъ дымомъ.

Если ужъ онъ обѣщалъ г-же Переверзевой узнать, что значитъ незнакомое слово, то, дѣйствительно, узналъ, у себя же въ университетѣ, отъ того самаго генiальнаго Сережки, которому все на свѣтѣ извѣстно, и который гнѣздился тоже вблизи Латинскаго квартала. Мало того, что спросилъ: мсье Өоминъ записалъ отвѣтъ на бумажку, слѣдующимъ образомъ: «Кассандра — дочь Прiама и Гекубы. Она получила отъ Аполлона даръ предсказывать будущее, но не сдержала слова, данного богу, и онъ, изъ

// 72

мести, пустилъ о ней молву, что она безумная, такъ что никто не вѣрилъ ея предсказанiямъ».

Придя домой, онъ передалъ эту бумажку г-жѣ Переверзевой. Она благодарила въ изысканныхъ выраженiяхъ и осталась очень довольна. Правда, было неизвѣстно, кто такiе Прiамъ и Гекуба, но врядъ ли они плохiе люди, это сразу чувствуется. Затѣмъ, сама Кассандра, — если и не богиня, то около того, и главное: она предсказывала правду, а ее считали безумной. «Это безусловно про меня!» подумала г-жа Переверзева. «Я даже удивляюсь, что Андрюшинъ могъ такъ удачно сказать!»