Земная печаль (стр. 7 )

// 107

вчера вечеромъ съ искаженнымъ лицомъ. «Все это довольно странно, — думалъ онъ, — хотя и любопытно». Ему представилось, — приметъ Маргарита однажды морфiю «сколько слѣдуетъ» или нѣтъ? Онъ рѣшилъ, что, пожалуй, и приметъ. «Ей потому и «Пиковая дама» нравилась, что тамъ есть про смерть. Только она не хотѣла признаться, что нравится. Чтобы не быть сантиментальной». Потомъ пришло ему въ голову, что вѣдь всѣмъ, въ сущности, это близко, отъ великаго Толстого до него, Павла Иваныча Косицына, изслѣдователя почвъ и начальника агрономическаго института. Можетъ быть, оттого самъ онъ съ такимъ волненiемъ слушалъ эту вещь? Какъ же не интересно, когда вотъ это самое сердце, стонущее по ночамъ, даетъ вѣдь сигналъ? Вѣдь это сигналы!

Между тѣмъ, разлился мартовскiй, мягкiй закатъ. По блѣдно-зеленому небу разлеглись пряди розоватыхъ облаковъ, всегда говорящихъ о неизъяснимо прекрасномъ. Лѣсъ по верхушкамъ смутно-розовѣлъ; на землѣ бѣлѣли пятна снѣга. Тѣни его кое-гдѣ сине-зеленыя.

Очень хорошо стояли свѣтлыя березки. Онѣ веселили, придавали юношескую, милую черту пейзажу. И ужъ явились небольшiя весеннiя озера. Ручьи бѣжали. Если бы слѣзть сейчасъ съ поѣзда, и пройти въ лѣсъ, онъ былъ бы полонъ весенняго шума водъ. Малые ручьи шуршали бы мягко, а вдали, какъ чудесный аккомпаниментъ басовъ, гудѣли бы голоса великихъ водъ. Надо думать, что появились ужъ лютики, и, возможно, длинноносый вальдшнепъ протянетъ надъ опушкой. Позже, когда взойдетъ звѣзда, — зыбясь и переливаясь отразится она въ этомъ темномъ озерцѣ. Тогда вы можете услышать раннiй токъ тетеревовъ.

«Какъ прекрасно, какъ прекрасно!» — повторялъ онъ про

себя. — Это все проходитъ, и пройдетъ, какъ сонъ, и все-таки не станетъ отъ того менѣе прекраснымъ. Да, кажется, здѣсь самая большая правда».

Онъ долго еще стоялъ, смотрѣлъ на этотъ меланхолически уходившiй пиръ природы. Стало темнѣть. Онъ вспомнилъ, что, навѣрно, Лиза тоскуетъ сейчасъ надъ своимъ Гофмансталемъ и мечтаетъ о любви. «Бѣдная, — подумалъ онъ. — Какая милая!»

Показались звѣзды. Прошелъ кондукторъ и сообщилъ, что скоро Любань.

// 108

БЕЗДОМНЫЙ

I

Родомъ онъ былъ изъ тѣхъ дворянъ, что даютъ земцевъ, думцевъ-либераловъ, и въ провинцiи читаютъ толстые журналы. Ихъ не любятъ губернаторы. Иногда черносотенцы устраиваютъ имъ скандалы. Въ общемъ же они живутъ прочно, хорошо, и нерѣдко кончаютъ дни предсѣдателями управъ.

Викторъ Михайловичъ, однако, какъ слѣдуетъ не служилъ. Кончилъ юридическiй, немного работалъ въ земствѣ, занимался и сельскимъ хозяйствомъ: любилъ лошадей, пробовалъ разводить куръ и однажды экспонировалъ ихъ.

Кажется, все это скоро надоѣло. Въ столицѣ онъ сдѣлался издателемъ: рѣшилъ выпускать народныя картины и выпустилъ, но его тотчасъ же надулъ компаньонъ.

— Отчего же вы не обратились въ судъ?

Потирая руки и слегка хмыкая носомъ, онъ отвѣтилъ:

— Ахъ, ну это, знаете, неудобно. Судъ, волокита… Просто я не подаю руки этому человѣку. Я считаю его непорядочнымъ.

Такъ думалъ онъ убить выжигу-книготорговца. Но книготорговецъ мирно процвѣталъ. Онъ ждалъ дальнѣйшихъ милостей.

Въ это время подошла война. Викторъ Михайловичъ отправился въ Манчжурiю, въ отрядѣ обще-земской организацiи. Медицины онъ не зналъ: на войнѣ завѣдывалъ продовольствiемъ и кормилъ такъ удачно, что добавилъ своихъ денегъ нѣсколько тысячъ.

—Какъ же это вышло?

// 109

— Вѣроятно, неаккуратность счета. Канцелярiи удобной не было, вѣдь это война… Сухарей постоянно не хватало, гдѣ же тутъ считать каждую копейку.

Канцелярiи не было, но томикъ Пушкина, навѣрно, былъ.

— М-м, — говорилъ онъ, — мнѣ нисколько не жаль этихъ нѣсколькихъ тысячъ, что я прокормилъ на русскихъ солдатъ. Вѣдь, въ концѣ-концовъ, они сражались, а не я.

Возвратившись на родину, онъ какъ разъ попалъ въ революцiю. Черносотенцы чуть не сожгли его дома, и на любимыхъ лошадяхъ, на тройкѣ ему съ братомъ приходилось спасаться.

Онъ уѣхалъ въ Парижъ, тамъ и познакомился я съ нимъ, на шестомъ этажѣ дома въ Пасси, откуда видна Сена и Медонъ.

Я о немъ слышалъ; и по разсказамъ мнѣ представилось, что это знатный русскiй баринъ. Онъ же оказался въ потертомъ пиджакѣ, черненькомъ галстукѣ при старомодныхъпрямыхъ воротничкахъ. Часто потирая руки, какъ-бы отъ конфуза, онъ разсказывалъ о старомъ Парижѣ. Въ это время онъ увлекался археологiей. Читалъ Ленотра, изучалъ планы города временъ революцiи, возстановлялъ Бастилiю. Я подумалъ, что онъ пишетъ какую-нибудь историческую работу.

Помню, какъ смущенно хмыкнулъ его широкiй, нѣсколько утиный носъ (онъ вообще слегка напоминалъ селезня).

— Нѣтъ, что вы! Я не литераторъ. Я просто такъ, по-любительски.

— Викторъ Михайловичъ можетъ показать вамъ интересныя вещи въ Парижѣ, — сказала хозяйка.

Онъ, дѣйствительно, водилъ меня по Place des Vosges и закоулкамъ вокругъ; показалъ сумрачный дворецъ Чарторижскихъ за Nôtre Dame, и лиможскiй эмали въ Клюни. Мнѣ представилось, что онъ любитъ Францiю и французовъ.

Я сказалъ ему объ этомъ. Онъ засмѣялся, такъ что сморщилось все его лицо, и, потирая руки, отвѣтилъ:

— Нѣтъ, я не люблю французовъ. Особенно француженокъ. Ахъ, невыносимо! Обратите вниманiе, какъ онѣ садятся за столъ въ ресторанѣ. А, жалѣютъ юбки… непремѣнно верхнюю приподыметъ и сядетъ на нижнюю. Не могу привыкнуть. И потомъ, эти вѣчныя заботы о желудкѣ. Нѣтъ, нѣтъ!

Въ Парижѣ начались уже теплые дни, почти знойные. Мы

// 110

много колесили по городу. Викторъ Михайловичъ охотно съ нами ѣздилъ, — хотя боялся подземной дороги, боялся элеватора въ Медонѣ и боялся сознаться въ этомъ. Рѣзвыя дѣти, съ которыми мы отправились въ Медонъ, посмѣялись надъ нимъ. Чтобы не отстать отъ подъемника, на который мы сѣли, онъ почти бѣгомъ взбѣжалъ на гору, и воротничокъ его сталъ таять. Лобъ весь взмокъ.

— У, какой смѣшной! — сказала Ниночка, его прiятельница, и захохотала. — Мокрый!

— Не надо обращать вниманiя на мой видъ. Это для тебя безразлично, Нина, — отвѣтилъ онъ обидчиво.

Спустя нѣсколько дней мы бродили съ нимъ вечеромъ въ Булонскомъ лѣсу. Съ нами были наши дамы: г-жа Б. и Мари, жена моего брата. Г-жа Б. расшалилась и бросала камешки въ проносившiеся автомобили. Онъ умоляюще складывалъ руки и просилъ этого не дѣлать. Ночь апрѣльская была голубая. Пахло весной. Молодой лѣсокъ еще не одѣлся, но уже набухъ и дарилъ насъ своей радостью — свѣжести, юности. Кой-гдѣ сквозь чащу мелькалъ золотой блескъ.

Викторъ Михайловичъ снялъ котелокъ, отиралъ лобъ. Мы прiотстали и принялись разбирать звѣзды.

— Ахъ, какъ у насъ теперь хорошо будетъ въ Самарской губернiи! — говорилъ онъ.— Май настанетъ, потомъ начнутся покосы, можно утокъ стрѣлять. Это отлично! Я бы весъ Парижъ и французовъ отдалъ за мѣсяцъ въ Россiи.

— Чего же вамъ, поѣзжайте!

—Тамъ непрiятныя воспоминанiя. Насъ чуть не сожгли. Братъ хочетъ продавать имѣнiе.

— Хорошо. Чѣмъ же вы, собственно, будете заниматься?

Кажется, я попалъ въ больное мѣсто. Именно этого онъ и самъ не зналъ.

— Я охотно бы… м-м… занимался бы археологiей. У меня есть одна мысль. Мнѣ бы очень хотѣлось поѣхать на развалины Трои.

Ближе Трои онъ не помирился бы ни на чемъ.

Однако, въ то же лѣто, когда я вернулся въ Россiю, онъ попалъ въ Испанiю. По разсказамъ его спутника, былъ онъ и тамъ скроменъ, джентльменски вѣжливъ и стѣснялся суровыхъ

// 111

испанцевъ. Боялся туннелей такъ же, какъ въ Парижѣ; вспоминалъ въ Мадридѣ о покосахъ въ Самарской губернiи.

II

Въ Москвѣ мы жили втроемъ: я, братъ и Мари. Мари лѣтъ уже десять была замужемъ за моимъ братомъ, но жили они недружно. Онъ человѣкъ суровый, дѣловой: служитъ юрисконсультомъ въ нѣсколькихъ предпрiятiяхъ. Цѣлыми днями внѣ дома. И въ нашей большой квартирѣ въ Скатертномъ было двѣ половины: брата — съ богатыми знакомыми, охотниками, коммерсантами, и наша, побѣднѣй, попроще.

Еще въ Парижѣ Викторъ Михайловичъ выказывалъ къ Мари симпатiю. Въ Москвѣ же сталъ бывать часто. Приходилъ черезъ день, по вечерамъ, въ своемъ котелкѣ, съ узенькимъ галстучкомъ и немного стѣсняясь. Но стѣсняться нечего было. Братъ по вечерамъ картежничалъ въ Охотничьемъ клубѣ и съ высоты своихъ облигацiй и волчьихъ облавъ не былъ способенъ обращать ни на кого вниманiя; тѣмъ болѣе, на человѣка не у дѣлъ, немолодого, съ очень малыми средствами.

И онъ прижился у насъ. Могъ входить къ Мари, когда она лежала на диванѣ въ платкѣ, съ романомъ Стендаля или философической книгой. Онъ взглядывала на него большими, темными глазами съ блѣднаго лица. Часто она производила впечатлѣнiе, будто у ней жаръ. Спала мало, и питалась вегетарiански.

Онъ цѣловалъ ей руку, садился почтительно въ кресло и разсказывалъ всякiя вещи: какъ онъ былъ у зубного врача, какъ собирается подарить Историческому музею коллекцiю старинныхъ сѣделъ, что сказала ему утромъ старая горничная Поля въ домѣ его дядюшки, какъ онъ любитъ стариковъ.

Иногда Мари слушала, улыбаясь. Но бывало, что на нее находило раздраженiе.

— Послушайте, — говорила она тогда: — вы съ вашими разговорами о старикахъ и сѣдлахъ — просто ramolli. Поняли? Вамъ сорокъ лѣтъ, но вы рухлядь, какой-то неодушевленный предметъ.

// 112

— Какъ неодушевленный? Почему же? Но… это невозможно. Развѣ вы не вѣрите въ безсмертiе души?

— Вѣрю, — отвѣчала она рѣзко, и даже слезы показывались на глазахъ. — И что вы очень милы — тоже вѣрю. Но кромѣ милости надо еще что-то имѣть, и именно этого у васъ нѣтъ… впрочемъ, не у одного васъ. Оттого и вся жизнь идетъ къ чорту, къ чорту…

На «р» она картавила, и гнѣвно пересаживалась съ дивана.

Онъ всплескивалъ руками и отстранялся въ ужасѣ.

— Какiя слова вы говорите! Вы въ гнѣвѣ. Ахъ, pire que Zola!

— Дѣло не въ Zola, а въ томъ, что надо что-нибудь дѣлать… ну, я не знаю… хотѣть, стремиться.

— Я очень люблю природу, — говорилъ онъ скромно. — Если бы вы были у насъ въ Самарской губернiи весной… И, вообще, надо больше знать Россiю, тогда мы не будемъ увлекаться какими-то Парижами. Это все предразсудки.

Иногда въ спокойныя и грустныя минуты, Мари говорила мнѣ:

— Куда его пристроить? Замужъ выдать, что ли? Влюбился бы въ кого?

Я поглядывалъ на нее съ улыбкой. О семейной жизни брата я не заботился, но все же я понималъ, что прекрасные глаза Мари привлекали его больше, чѣмъ разговоры со мной.

Его тоже нѣсколько смущало бездѣлье. Къ концу зимы онъ опредѣленно заговорилъ, что становится учредителемъ акцiонерного общества по орошенiю земель въ Туркестанѣ. Потомъ рѣшилъ заняться устройствомъ колоссального народного театра. Неплохо было бы, по его мнѣнiю, организовать и выставку древне-персидской минiатюры.

Долго ждали мы открытiя этой выставки. Подошла весна, май наступилъ. Туркестанъ также не орошался.

Я летомъ жилъ одинъ въ Расторгуевѣ, снималъ комнату, на дачѣ и много работалъ.

Мари уѣхала въ Карлсбадъ, и раза два въ лѣто писала мнѣ: очень ужъ шумно въ Карлсбадѣ! Ей не нравилось. «Нашъ ramolli тоже тутъ», прибавляла она: «ему кажется, что и онъ нездоровъ,

// 113

и онъ пьетъ воды. Какъ всегда — мнѣ то хочется его ругать, то онъ меня трогаетъ».

Осенью я вернулся въ Скатертный бодрымъ. Этого нельзя было сказать о Мари и Викторѣ Михайловичѣ. Особенно о немъ. Что-то пугливое появилось въ его глазахъ. Онъ чаще охалъ и умоляюще взглядывалъ на собесѣдника.

— Совсѣмъ больной, — говорила Мари раздраженно, но и слеза блестѣла у нея въ глазу. — Какъ ребенокъ, можетъ плакать отъ всякаго пустяка.

Я замѣчалъ это и самъ. Что съ нимъ происходило? Онъ являлся къ намъ часто, попрежнему, но былъ возбужденъ, у него дрожали руки и онъ жаловался — то на жаръ, то на кашель, то на слабость. Какъ русскiй дворянинъ, онъ всегда не чуждъ былъ вину и сикеру. За послѣднее время это усилилось. Иногда онъ невнятно, глухо что-нибудь разсказывалъ и никакъ не могъ остановиться; это значило, что сикеръ уже дѣйствуетъ.

Встрѣчалъ я его и на извозчикѣ — онъ покачивался безъ достаточныхъ основанiй. Утиный носъ его сталъ жалобнѣй.

Къ этому времени, желая поддержать кузину, у которой прогорало предпрiятiе, онъ далъ ей остатки своихъ средствъ. Самъ же былъ выбранъ въ правленiе. Скоро онъ началъ жаловаться.

— Дѣла идутъ чрезвычайно плохо. Я ничего не понимаю… это такъ трудно. Мною вертятъ и распоряжаются, какъ вещью.

— Ну, такъ бросьте это правленiе, возьмите назадъ свои деньги! Ну ихъ всѣхъ къ чорту! — гнѣвно кричала Мари. — Понятно, васъ оберутъ, какъ липку!

— Но неудобно, это моя кузина. Она вдова и привыкла проживать десять тысячъ, а теперь ей едва выдаютъ три.

— Скажите, прелесть какая! А вы скоро совсѣмъ нищимъ будете!

— Я Annette съ дѣтства знаю. Дѣтьми мы путешествовали вмѣстѣ по Италiи. Изъ Флоренцiи въ Сiену мы ѣхали на лошадяхъ. А въ Римѣ насъ водили гулять на Монте-Пинчiо въ синихъ поддевочкахъ, и на насъ пальцами показывали. Мы еще жили рядомъ съ князьями Волконскими. Какъ же я могу… отказать Annette въ какихъ-то пустякахъ.

// 114

— Вы, конечно, помните всѣхъ князей и всѣ поддевки, но если останетесь на улицѣ, вамъ никто гроша мѣднаго не дастъ.

— Это невозможно. Если я помогаю, то и меня не оставятъ.

Мари сердилась снова, онъ вздыхалъ, и повторялъ: «Ахъ pire, pire, que Zola»!

Къ Рождеству, частью отъ треволненiй, онъ такъ ослабъ и расхворался, что пришлось отправить его въ санаторiю, по Николаевской дорогѣ.

Онъ писалъ оттуда кроткiя письма. Сталъ какъ-то покойнѣе, и нѣсколько дальше. Точно упреки за неумѣнiе жить отошли отъ него, и онъ оставался въ большемъ одиночествѣ.

Мари чаще лежала на диванѣ, въ платкѣ, и тоже нѣсколько поблѣднѣла. Когда заходилъ о немъ разговоръ, впадала въ неудовольствiе; потомъ плакала.

— Просто онъ боленъ, но онъ и такъ погибаетъ, все равно, — твердила она сквозь слезы.

Мы поѣхали однажды навѣстить его. Былъ очень солнечный, морозный день. Со станцiи насъ везли среди яркозеленыхъ елокъ, полузанесенныхъ снѣгомъ. Летали сороки. Усы индивѣли и обращались въ ледяшку. Ослѣпляла бѣлизна.

Санаторiя — огромный домъ въ дачномъ стилѣ. Свѣтло, тепло, и очень покойно. Видно, что людей кормятъ, отхаживаютъ и приготовляютъ изъ нихъ улучшенное изданiе. И, какъ во всѣхъ такихъ заведенiяхъ, неуловимая печаль разлита по всѣмъ гигiеническимъ комнатамъ.

Мы поджидали Виктора Михайловича: онъ ходилъ на лыжахъ, тоже для здоровья. Обѣдали съ нимъ — среди малокровныхъ дѣвицъ, тихихъ мужчинъ и иныхъ мизераблей этой долины. Пообѣдавъ, мизерабли ѣздили кататься въ саняхъ, другiе читали въ гостиной, третьи гуляли. И мы гуляли по аллеямъ парка, — лѣса, обращеннаго въ паркъ; по аллеямъ, пронзеннымъ косыми солнечными лучами.

— Я очень рада, — говорила Мари, и въ голосѣ ея звенѣло что-то: — здѣсь вы наберетесь силъ.

— М-м… — отвѣчалъ онъ, — силъ! Дѣйствительно, я поправлюсь, но все-таки… Впрочемъ, объ этомъ совершенно не интересно говорить.

Мы дожидались поѣзда въ его комнатѣ. Она была чиста,

// 115

тиха, и напоминала келью. Солнце почти уже зашло. Кровавыя пятна мерцали на стѣнѣ, и становились все туманнѣй — гасли. Онъ взялъ съ полки толстую нѣмецкую книгу.

— Я ложусь рано, часовъ въ девять. Но на ночь читаю. Это Шлиманъ. Исторiя раскопокъ Трои. Очень интересно.

И, слегка воодушивившись, онъ сталъ разсказывать, какъ Шлиманъ, десятилѣтнимъ полунищимъ ребенкомъ рѣшилъ открыть Трою и выполнилъ это на закатѣ дней.

Случайно взявъ другую книгу, я прочелъ: «Краткiя историческiя свѣдѣнiя о Греко-Римскихъ колонiяхъ, Скиѳскомъ и Босфорскомъ царствахъ, находившихся въ древности въ южной Россiи». Очевидно, это было ему также необходимо.

Намъ подали лошадей. Хрустальный мѣсяцъ стоялъ въ небѣ. Снѣгъ скрипѣлъ. Мы ѣхали молча. Русскiй могиканъ читалъ въ это время о Троѣ и скиѳскихъ царствахъ.

III

Санаторiя помогла ему, но не очень. Я встрѣтился съ нимъ спустя нѣсколько времени и былъ удивленъ: это ужъ не тотъ человѣкъ ходилъ, что раньше. Сгорбился онъ, потухъ. Сильнѣе дрожали руки.

— Ну, какъ вы? — спросилъ я. — Въ Парижъ скоро? Будемъ домà разглядывать?

— Не знаю, не знаю, — отвѣтилъ онъ сдержанно. — Какъ здоровье позволитъ.

— Что здоровье? Бросьте вы эти разговоры.

— Ахъ, нѣтъ, невозможно. Я себя очень дурно чувствую.

— Такъ поѣдемте на охоту. Къ намъ, въ Тульскую губернiю.

— А, это было бы прекрасно! Тульская губернiя! Каширскiй уѣздъ! Я отлично знаю эти мѣста, это моя родина. Какъ очарователенъ пейзажъ средней Россiи! Я не промѣняю его ни на какую Швейцарiю.

Лицо его улыбалось. Горькое и безпокойное, что наложили годы, какъ-бы отошло; и засвѣтилось давнее, должно-быть, дѣтскiя воспоминанiя: образы, дѣлающiе человѣка влажнѣе и добрѣй.

// 116

— Я помню, мы съ братомъ ходили за рѣку, въ монатырь. По грибы. Знаете, бѣлый такой монастырь у отмели, и за нимъ боръ. Я непремѣнно прiѣду къ вамъ на охоту.

Но когда мы разстались, и его старомодная фигура, съ головой нѣсколько на бокъ, въ котелкѣ, удалялась въ толпѣ, я понялъ, что онъ никуда не поѣдетъ.

Такъ оно, разумѣется и вышло. Вмѣсто родины, которую такъ любилъ, онъ попалъ почему-то въ Мюнхенъ, о которомъ нѣкогда говорилъ: «не дай Богъ умереть мнѣ въ Мюнхенѣ».

Долго пробылъ онъ за границей. Отъ Мари я зналъ о немъ кое-что, но отрывочно, неясно. Какъ будто началъ онъ сильно пить. Потомъ вѣсти стали рѣже и тревожнѣй. Заболѣлъ онъ уже сильно, и слегъ въ томъ самомъ Мюнхенѣ, котораго боялся.

Помню, былъ весеннiй, теплый день. Я сидѣлъ въ кафе, на воздухѣ. Близилась поздняя Пасха. Вдругъ къ оградѣ подошла Мари. Слезы стояли у ней въ глазахъ. Она была блѣдна, въ траурѣ.

— Умеръ Викторъ Михайловичъ, — сказала она и тяжко оперлась на рѣшетку. — Сейчасъ… Телеграмма брата. Будутъ хоронить въ Москвѣ.

Она вошла ко мнѣ, и все съ тѣми же слезами за столикомъ кафе, подъ неблещущимъ солнцемъ «средней Россiи», которую любилъ покойный, — со словъ брата разсказала о его послѣднихъ дняхъ. Я привожу ея разсказъ.

Еще за мѣсяцъ чувствовалъ Викторъ Михайловичъ, что конецъ близокъ. Онъ жилъ въ хорошей лѣчебницѣ, за нимъ ухаживали; но это его раздражало. Онъ жалѣлъ, что нѣтъ старой московской горничной Поли, которая помогла бы ему. Онъ уходилъ и цѣлыми часами сидѣлъ на площадяхъ, и въ паркахъ Мюнхена. Какъ передавалъ онъ брату, онъ плакалъ, сидя, и все ждалъ какихъ-то журавлей. Очень хотѣлось ему увидать пролетающихъ журавлей. Мари онъ ничего не писалъ: неизвѣстно, что думалъ онъ о ней. Когда стало хуже, выписалъ изъ Петербурга брата. Съ нимъ говорилъ долго, много, но все о незначащемъ. Птицы и бой часовъ преслѣдовали его. Онъ отсчитывалъ и запоминалъ каждый ударъ, для неизвѣстныхъ цѣлей. И всюду ему слышалось пѣнiе птицъ — прiятное пѣнiе. Онъ говорилъ о нихъ часами, просилъ и брата разсказать, что знаетъ. Чуть ли не читать вслухъ Брэма.

// 117

За день до смерти пожелалъ сойти въ общую столовую. Онъ былъ слабъ, остриженъ наголо. Вѣрно, на немъ лежала уже тѣнь загробнаго: его выходъ встревожилъ и удивилъ живыхъ. Онъ замѣтилъ это. Живые тоже не понравились ему; и онъ едва досидѣлъ обѣдъ, считая бой часовъ.

Вернувшись къ себѣ, Викторъ Михайловичъ выразилъ неудовольствiе, что народъ за столомъ непрiятный. Раздѣлся, легъ, и болѣе уже не всталъ. Умеръ онъ покойно. Его тѣло стало очень маленькимъ, — и при бритой головѣ можно было даже его не узнать.

IV

Его хоронили утромъ, въ солнечный день. Разсчитывая время, когда съ вокзала тѣло прибудетъ въ монастырь, я на трамваѣ поѣхалъ къ мѣсту упокоенiя.

Посреди Плющихи обогналъ я похоронную процессiю, и не сразу сообразилъ, чтó это. Но скоро слѣзъ и пошелъ навстрѣчу. Раньше другихъ я узналъ Мари, шагавшую за гробомъ въ траурѣ, подъ руку съ высокимъ господиномъ. Стало мнѣ жутко. Показалось на мгновенье, что это самъ усопшiй, — такъ онъ походилъ на Виктора Михайловича. Это былъ братъ.

Я шелъ съ нимъ рядомъ до самаго монастыря. Шелъ, какъ идутъ за гробомъ, да въ тюрьму: посреди улицы, безъ шляпы, «въ нищемъ видѣ». У воротъ монастыря съ насъ потребовали удостовѣренiе, что это, дѣйствительно, онъ.

Потомъ безконечно служили заупокойную обѣдню. Были въ низенькой церкви знакомые старики, которыхъ любилъ покойный. Была горничная Поля. Но родная земля какъ-то неохотно принимала его: священники настаивали, чтобы гробъ открыли, такъ полагалось по ихъ правиламъ. Долго пришлось доказывать, что нельзя открывать цинковаго гроба, гдѣ онъ лежитъ уже вторую недѣлю.

Но подъ лучами майскаго солнца его опустили, наконецъ, въ могилу; бросили послѣднiе братскiе привѣты — пригоршни земли. Быстро засыпали могилу. Онъ ушелъ отъ насъ навсегда.

// 118

Его смерть мы приняли. Мы не могли бы сказать, каково было значенiе, смыслъ жизни этого человѣка, столь мало, казалось, сдѣлавшаго на своемъ вѣку, столь, какъ-будто, ненужнаго. И тотъ, кто увѣренъ про себя, что онъ необходимъ человѣчеству; кто знаетъ, что онъ очень умно и значительно прожилъ свою жизнь, — пусть тотъ и укоритъ отшедшаго.

// 119

БОГИНЯ

I

Вставъ съ постели, въ одной рубашкѣ, Клеопатра подошла къ окну.

— Что за манера, не спускать шторъ!..

Кончалась зимняя ночь. Комната Ивлева, въ нижнемъ этажѣ особняка смутно голубѣла подъ свѣтомъ луны изъ сада. Снѣгъ на кустахъ, на небольшой елочкѣ, сiялъ разноцвѣтно.

— Все равно, — отвѣтилъ Ивлевъ. — Никто не увидитъ. Его удивилъ звукъ собственнаго голоса. И, вообще, нѣсколько минутъ назадъ Ивлевъ сталъ инымъ. Это случилось потому, что Клеопатра заявила, что пришла въ послѣднiй разъ: ихъ связь должна прерваться. Это была ошибка, она не настолько его любитъ, все это — минута, опьяненiе и пр. Ивлевъ повѣрилъ, но отчасти. Онъ зналъ, что Клеопатра готовится въ оперу, у нея есть меценатъ, къ которому она перейдетъ со всемъ своимъ голосомъ и богоподобнымъ обликомъ. Онъ же, молодой человѣкъ изъ банка, живущiй у богатыхъ родственниковъ, — ей, дѣйствительно, не нуженъ.

Клеопатра, высокая блондинка, съ маленькой головой, зеленоватыми глазами и тонкимъ, но могучимъ станомъ, стояла у окна, въ блѣдномъ дыму луны. Напоминала она Артемиду-охотницу.

Вепнувшись, надѣла шелковые чулки на свои длинныя ноги, которыя не разъ съ благоговѣнiемъ и сiяющимъ сладострастiемъ цѣловалъ Ивлевъ, накинула капотъ и вышла.

// 120

— Я прямо дура, дѣвчонка какая-то… — бормотала она въ дверяхъ. — Любая прислуга можетъ накрыть. Шлянье по ночамъ!

II

Ивлевъ же остался одинъ. Онъ не засыпалъ. Лежалъ на кровати, на спинѣ, смотрѣлъ въ потолокъ и курилъ. Комната благоухала ушедшею. Въ его мозгу пѣли ея плечи, божественной бѣлезны руки и ноги. Мерцанiе зеленыхъ глазъ напоминало игру снѣга.

«Значитъ, теперь все по-новому, по-новому». Засинѣло утро. Комната показалась легкой, пустынной. Папироса тлѣла краснымъ.

Когда насталъ день, онъ одѣвался и мылся съ серьезностью, спокойствiемъ. Побрился, тщательно расчесалъ боковой проборъ, надѣлъ жакетъ и вышелъ наверхъ, въ столовую, пить кофе передъ службой.

Здѣсь встрѣтила его Катя, восемнадцатилѣтняя сестра Клеопатры. Она пила крѣпкiй чай и читала въ газетѣ отдѣлъ зрѣлищь. Декабрьскiй снѣгъ изъ оконъ бросалъ на нее бѣловатый отблескъ, и лицо ея, худое и нервное, казалось еще мучительно-нервнѣе.

— Вотъ, — сказала она, ударяя пальцемъ по газетному листу: — Ты его слышалъ? Это генiй!

Ивлевъ улыбнулся. Онъ зналъ, что рѣчь идетъ о знаменитомъ пiанистѣ, съ которымъ носилась Катя ужъ нѣсколько дней.

— Нѣтъ, не слыхалъ, — отвѣтилъ Ивлевъ.

— Это генiй, — сказала Катя, и глаза ея блеснули безумiемъ. — За него можно умереть.

Ивлевъ зналъ, что она истеричка, и улыбнулся.

— Зачѣмъ же за него умирать? — спросилъ онъ. — Онъ получаетъ тысячи, у него миллiонъ поклонницъ.

— Ничего не понимаешь, — отвѣтила Катя гнѣвно. — Просто умереть отъ любви къ нему.

— А, вотъ какъ!

Ивлевъ пересталъ улыбаться.

// 121

Когда черезъ полчаса онъ ѣхалъ на извозчикѣ въ банкъ, мимо запушенныхъ снѣгомъ бульваровъ, по улицамъ старой Москвы, гдѣ бывалъ счастливъ, ему показалось, что весь онъ, и Москва, и его жизнь — былое. Одной ногой стоитъ онъ на порогѣ новаго: чего, онъ не зналъ. Тутъ онъ вспомнилъ о Катѣ.

III

Около четырехъ начало смеркаться. Катя сидѣла, запершись въ своей комнаткѣ, плакала отъ любви къ пiанисту, съ которымъ не была знакома и читала стихи Сафо въ русскомъ переводѣ:

О, богиня, съ трона цвѣтовъ внемли мнѣ,

Зевса дочь, рожденная пѣной моря!

Ты не дай позорно погибнуть въ мукахъ

Сафо несчастной!

— Но она все-таки погибла! — бормотла она. — Она бросилась со скалы.

Клеопатра же въ это время ѣла сладкiя печенья съ чаемъ и обдумывала, какое надѣть платье къ меценату.

Меценатъ давалъ нынче за городомъ въ подмосковномъ имѣнiи обѣдъ далъ избранныхъ. Тамъ должны были быть художники, два поэта и три актрисы. Клеопатрѣ хотѣлось не ударить лицомъ въ грязь.

Уже почти стемнѣло, когда она одѣлась. По двору, къ малому подъѣзду, легко подкатилъ лимузинъ съ золотыми глазами. Противъ сидѣнья Клеопатры были прикрѣплены красныя розы.

Когда она въ шубкѣ и капорѣ спускалась внизъ, ей навстрѣчу, слегка задыхаясь, взбѣжалъ Ивлевъ, съ портфелемъ подъ мышкой.

— Ради Бога! — сказалъ онъ. — На одну минуту! Дядя еще не прiѣхалъ.

Клеопатра неохотно переступила порогъ комнаты, гдѣ была у него нынче ночью, и остановилась у двери.

// 122

— Ну? — спросила она, жуя тянучку.

— Послушай, я хотѣлъ спросить… — началъ Ивлевъ, сбиваясь. — Да, вотъ что, — сказалъ онъ вдругъ твердо — ты сказала мнѣ утромъ, что разлюбила, и уходишь. Правда это? Навсегда? Клеопатра доѣла тянучку и отвѣтила:

— Правда. Не волнуйся только, пожалуйста. Да, вѣдь, ты даже моложе меня. Полюбишь барышню, женишься на ней, и отлично будете жить. Ну, прощай, мнѣ некогда.

И спокойно, ни о комъ и ни о чемъ не думая, Клеопатра спустилась съ лѣстницы, сѣла въ автомобиль, поправила розы, и въ маленькiй рупоръ сказала шофферу:

— На Брестскiй вокзалъ.

IV

Вечеромъ Катя уѣхала въ концертъ. Старики были дома, также Ивлевъ.

Онъ ничего не дѣлалъ. Никуда не хотѣлось итти, ни о чемъ думать. Онъ зналъ, куда уѣхала Клеопатра, и ему казалось, что она не вернется никогда.

Зайдя въ комнату Кати, онъ увидѣлъ раскрытую книгу. Это были стихи Сафо. Онъ прочелъ то же, что читала уже въ слезахъ она:

О, богиня, съ трона цвѣтовъ внемли мнѣ,

Зевса дочь, рожденная пѣной моря!

Ты не дай позорно погибнуть въ мукахъ

Сафо несчастной!

Но онъ былъ мужчина, и не заплакалъ. Ему лишь показалось, что ледяная рука легла ему на сердце. Онъ взялся за голову и отошелъ.

Въ это время подъѣхала на извозчикѣ Катя. Его удивило, что вернулась она такъ рано. Еще болѣе удивился Ивлевъ, когда увидѣлъ, какъ черезъ силу сняла она мерлушковую шубу на бѣломъ шелку, и, блѣдная, какъ снѣгъ, медленно всходила по лѣстницѣ. На верхней ступени она вдругъ опустилась. Ивлевъ бросился къ ней.

// 123

— Я отравилась, — сказала она тихо. — Неси меня въ спальню.

Прибѣжали старики. Катя, полузакрывъ глаза и дергая рукой, повторяла, что отравилась въ концертѣ. Потомъ она твердо потребовала, чтобы отецъ привезъ ей пiаниста. Она взглянетъ на него и умретъ.

Бросились за докторомъ. Старый отецъ, у котораго дрожали губы и неудержимо лились слезы, полетѣлъ въ автомобилѣ въ концертъ. Съ Катей начались судороги. Мать и нянька, вырастившая ее, рыдая, растирали ей животъ, поили молокомъ и обкладывали горячими бутылками.

Ивлевъ ничего не понималъ. Онъ ушелъ въ свою комнату, сталъ на колѣни передъ окномъ, откуда утромъ ушла Клеопатра, положилъ голову на подоконникъ; упорно глядѣлъ онъ въ садъ, на искрившiйся подъ луною снѣгъ, на звѣзду, бурно переливавшую огнями на морозѣ, и твердилъ: «Господи, Господи, помоги!» Онъ собралъ всѣ свои душевныя силы, всѣ ихъ соединилъ въ желанiи: чтобъ спаслась Катя. Точно жизнь или смерть ея были его собственной жизнью или смертью.

Наконецъ, отецъ вернулся. Онъ привезъ цвѣты отъ пiаниста. Самъ пiанистъ не прiѣхалъ. Въ цвѣтахъ была его карточка и нѣсколько горестныхъ словъ.

Но Катя никого уже не узнавала.

V

Часъ спустя Ивлевъ подъѣзжалъ къ разъѣзду Брестской дороги, гдѣ жилъ меценатъ. Онъ взялъ извозчика — было съ версту — и поѣхалъ лѣсомъ.

Онъ сидѣлъ покойно, но внутри дрожалъ мелкой дрожью: было ему холодно, хоть морозъ не считался большимъ. И лѣсъ, и снѣгъ, и луна, плывшая въ пустынныхъ пространствахъ, казались волшебнымъ, и волшебно направлялась его жизнь къ Клеопатрѣ, величайшей и первой для него волшебницѣ.

Онъ оставилъ извозчика у въѣзда и прошелъ къ дому. Почему-то взошелъ на балконъ. Въ окнахъ былъ свѣтъ, за стѣнами хохотали. Ивлевъ постучалъ въ стекло пальцемъ и подумалъ: «Я пришелъ. Это я пришелъ».

// 124

Голоса затихли. Отворилась парадная дверь, выглянулъ человѣкъ.

— Это я стучалъ, — сказалъ Ивлевъ, сходя съ балкона. — Мнѣ нужно Клеопатру Николаевну по важному дѣлу.

Клеопатра вышла въ сѣни удивленная. Она доѣдала кусочекъ ананаса.

Въ голубоватомъ свѣтѣ сѣней она показалась Ивлеву мучительно-прекрасной.

— Клеопатра, — сказалъ онъ, — Катя отравилась.

Клеопатра вздрогнула:

— Что такое? Почему?

Онъ глухо и кратко разсказалъ. Клеопатра закрыла лицо руками и убѣжала. Вышелъ меценатъ.

— Какое несчастье! — сказалъ онъ Ивлеву. — Вы кузенъ Клеопатры Николаевны?

— Да… — отвѣтилъ Ивлевъ и въ изнеможенiи сѣлъ. — Троюродный. Я сейчасъ отвезу ее домой. У меня извозчикъ.

— Не безпокойтесь, — отвѣтилъ меценатъ. — Я доставлю ее въ своемъ автомобилѣ, прямо въ Москву. Это будетъ скорѣй.

— Какъ угодно.

Ивлевъ вышелъ. «Пусть ѣдетъ она съ меценатомъ на автомобилѣ, моя Артемида… — думалъ онъ, садясь на извозчика, — Артемида-охотница, которую опьяняла луна».

Но и самъ онъ былъ пьянъ луной, снѣгомъ, инеемъ. Было чувство, точно сердце за горами и долами, подъ ледянымъ покровомъ снѣга.

«Около Кати — думалъ онъ, слѣзая и входя на платформу — лежатъ сейчасъ туберозы и орхидеи пiаниста. Но руки ея холодныя, какъ мое сердце».

Въ это время раздался рожокъ: изъ Москвы шелъ по второму пути экспрессъ. Ивлевъ медленно двигался впередъ по платформѣ. Дойдя до середины, спустился по люковой лѣсенкѣ на первый путь.

— Поѣздъ здѣсь не останавливается, — сказалъ сторожъ въ башлыкѣ.

Но Ивлевъ не обратилъ на него вниманiя. Онъ перешелъ первый путь и все такъ же задумчиво шагалъ по узенькой бѣлой полоскѣ между путями. Экспрессъ былъ шагахъ въ двухстахъ.

// 125

Золотые глаза паровоза напомнили ему блескъ луны и фонари лимузина, въ которомъ уѣзжала Клеопатра.

Ты не дай безславно погибнуть въ мукахъ

Сафо несчастной!

вспомнилось ему.

— Куда вы?! Поѣздъ! — крикнулъ кто-то сзади.

Но Ивлевъ медленно шагалъ, теперь ужъ по полотну, все впередъ. Черезъ нѣсколько секундъ они встрѣтились.

// 126

МАША

I

Левъ Головинъ, крестьянинъ села Кочки, мало походилъ на льва. Правда, былъ онъ огроменъ, многоволосъ, — но въ движенiяхъ медленъ, характеромъ вялъ, скорѣе добродушенъ и чадолюбивъ. Въ юности состоялъ солдатомъ — въ гвардiи. Служилъ на пивномъ заводѣ въ Москвѣ, гдѣ, надо думать, выпилъ немало пива. И, наконецъ, оказался у себя въ деревнѣ; здѣсь онъ занялся хлѣбопашествомъ и дѣторожденiемъ. Къ сорока пяти годамъ обзавелся порядочной семьей, которая росла неудержимо. Это не было особенно выгодно; но Левъ дѣтей любилъ. Къ хозяйству, какъ истый русскiй мужикъ, относился съ философической прохладцей, и хотя не говорилъ тае, но медленно снималъ картузъ, запускалъ пятерню въ спутанные волосы основательно. Жена его была красива. Врядъ ли онъ ей измѣнялъ.

У этой статной, черноглазой женщины, среди другихъ произведенiй, имѣлась дочь Маша, отмѣченная тѣмъ, что родилась въ одинъ день съ дочерью помѣщицы Варвары Михайловны; а та жила въ усадьбѣ, тоже называвшейся Кочки, въ полувѣрстѣ: село съ усадьбой были тѣсно связаны хозяйствомъ, политикой и сосѣдствомъ.

Имѣнiемъ владѣлъ Николай Степановичъ Андреевъ. Какъ и Левъ Головинъ, служилъ онъ раньше Марсу, но не въ гвардiи, и это его огорчало. Теперь, уже въ оставкѣ, онъ ходилъ въ генераьской формѣ, носилъ очки и считалъ, что самое важное на свѣтѣ — аккуратность. Эту идею онъ проводилъ въ разгово-