Лиза пошла налѣво, по коридору, очень мягкой и плавной походкой. Видно было, что она танцуетъ. Косы ея заложены кругами, бѣлый воротничокъ и платье коричневое, шелковой матерiи, какъ бы подъ старину.
«Ужъ тутъ, конечно, все на художественный ладъ», подумалъ Павелъ Иванычъ, и ему показалось, что надо быть осторожнѣе.
Комната Лизы была большая и очень высокая. Огромныя окна выходили на дворъ, отгороженный отъ улицы рѣшеткой. Сѣвъ въ кресло, въ тѣнь, Павелъ Иванычъ сказалъ:
— Ты меня, пожалуй, и не помнишь. Ты была совсѣмъ маленькой дѣвочкой, когда я привезъ тебѣ игрушку — огромнаго слона. Онъ, кажется, былъ даже выше тебя.
Лицо Лизы смутно освѣщалось закатомъ. Оно выражало сдержанность, нѣкоторое любопытство: зачѣмъ пришелъ этотъ почти незнакомый человѣкъ? — и вмѣстѣ вѣжливость, спокойствiе. Но при послѣднихъ словахъ она улыбнулась.
— Нѣтъ, слона я отлично помню, — отвѣтила она тѣмъ же тихимъ и слабымъ голосомъ, какимъ говорила вчера въ телефонъ, — и теперь тебя вспомнила очень ясно. А такъ бы не узнала, т.-е. на улицѣ, напримѣръ.
— Вотъ и хорошо, что слона вспомнила. А сейчасъ ты сидишь и думаешь: чего же это деревенскiй дядюшка явился? Пожалуй, опять слона привезъ?
Лиза засмѣялась.
— Я этого не думаю.
— Говоря по правдѣ, самъ бы не догадался зайти, да и не зналъ, что ты тутъ. Меня жена направила. Получила вѣсти, что ты больная, лѣчишься, и велѣла сходить. Ну, что жъ мнѣ дома про тебя сказать?
Лиза наклонила голову, какъ бы выражая благодарность.
// 91
— Ничего, скажи — хожу два раза въ недѣлю, и меня рентгеновскими лучами свѣтятъ.
— И тебѣ лучше?
— Будто бы лучше.
— Ты, значитъ, тутъ одна и живешь…
Павелъ Иванычъ оглядѣлъ комнату. Откуда-то, издали, доносились экзерсисы, разыгрываемые на рояли.
— Что же ты дѣлаешь в Петербургѣ?
— Ничего. Бальзака читаю. Тутъ въ квартирѣ одни старики, мы только вмѣстѣ обѣдаемъ. Здѣсь дѣдушка мой живетъ, онъ завѣдуетъ капеллой. Цѣлый день его нѣтъ, а я одна.
— Жаль, — сказалъ Павелъ Иванычъ, — что ты вчера со мной въ театръ не собралась. Шла «Пиковая дама». Превосходная вещь.
— Я тоже жалѣю, — тихо отвѣтила Лиза, — да вчера мнѣ нездоровилось. У меня все-таки жаръ иногда бываетъ. Впрочемъ, — прибавила она, — какъ разъ вчера вечеромъ я тоже слушала хорошее пѣнiе. Дѣдушка устраивалъ большую спѣвку. Это черезъ двѣ стѣны, а слышно. Я лежала на кровати, они пѣли. Очень славно. И все божественное пѣли. Очень все божественное пѣли.
— Ты тутъ какъ монастырка живешь, въ монастырѣ.
— Нѣтъ, не то, что монастырь, а это ужасно старый домъ, даже отчасти таинственный, по-моему. Мнѣ иногда кажется, что точно дворецъ, гдѣ Павла убили.
Павелъ Иванычъ улыбнулся.
— А это ужъ у тебя, какъ у такой… ну, художественной дѣвушки, романтическое воображенiе. Хотя, правда, домъ вашъ не изъ веселыхъ.
Стало смеркаться. Лиза зажгла электричество.
— Мнѣ все и говорятъ: то дѣвушка модернъ, то безъ корней, то романтическая… а я сама… не знаю, какая я. Тебѣ сколько лѣтъ, дядя? — неожиданно спросила она.
Павелъ Иванычъ взглянулъ не безъ удивленiя.
— Подъ пятьдесятъ. А что?
— Мнѣ двадцать четыре. Вдвое меньше.
При свѣтѣ лампы подъ зеленымъ абажуромъ онъ разсмотрѣлъ двѣ книжки. Одна была Бальзакъ, «Исторiя тринадцати».
// 92
Другая, въ серебристомъ картонѣ съ блѣдно-желтымъ корешкомъ — Гофмансталь, по-нѣмецки. Въ книгѣ была закладка. Отвернувъ, онъ увидѣлъ стихотворенiе, отмѣченное карандашомъ: «Terzinen. Ueber Vergänglichkeit».
— Это стихотворенiе тебѣ нравится? — спросилъ онъ и показалъ книжку.
Лиза кивнула головой.
— Я Гофмансталя такъ себѣ, а эти стихи люблю.
Павелъ Иванычъ прочелъ.
— Терцины о проходимости. Ты, стало быть, меланхолическая…
— Теперь ужъ и меланхолическая!
Лицо Лизы, блѣдное, съ нетемными глазами, выразило неудовольство.
«Что это, правда, я ее донимаю», подумалъ Павелъ Иванычъ. И онъ сказалъ:
— Не удивляйся, что я такъ пристаю. Ты должна понимать, что для меня ты и тебѣ подобныя — совсѣмъ неизвѣстное нѣчто, и, понятно, интересуетъ. Вы новое поколѣнiе, молодость.
— Ты сейчасъ упрекать начнешь, что мы такiя и сякiя, что мы легкомысленны, устоевъ нѣтъ, — слабо сказала Лиза. — Старые люди всегда такъ. — Она вздохнула. — А я думаю, мы совершенно такiя же, какъ и другiе.
Но Павелъ Иванычъ не собирался укорять. Напротивъ, со вниманiемъ, благожелательностью разспрашивалъ о занятiяхъ, жизни, подругахъ. Она разсказывала, тоже довольно свободно.
Въ Москвѣ ихъ цѣлая ватага, все дѣвушекъ, и тамъ онѣ танцуютъ въ студiи, подъ руководствомъ устроительницы, тоже послѣдовательницы Дунканъ. Она имъ сочиняетъ танцы. Выступаютъ онѣ и въ Москвѣ, иногда ѣздятъ въ турнэ, за границу.
— Что жъ, тебѣ хорошо тамъ?
— Сначала было очень интресно, потомъ хуже.
— Почему?
— Разныя непрiятности.
— Но ты все-таки порядочно мѣстъ видѣла?
— Мы были въ Мюнхенѣ, въ Лондонѣ. Въ Лондонѣ жили три недѣли, танцовали въ варьетэ. Наша мадамъ помѣстила насъ въ отелѣ, мы какъ пансiонъ жили, а вѣрнѣе, — какъ цир-
// 93
ковая труппа. За одной нашей барышней негръ ухаживалъ. Представь, дядя, англичане такiе важные, а наши дѣвицы высыпятъ къ табльдоту, возня начинается, хохотъ. Англичане собирались на насъ жаловаться — мы на улицу изъ оконъ кричали; вообще, было весело. А потомъ они привыкли. И даже насъ полюбили. Рѣшили, значитъ, что мы шалыя. Такъ и стали относиться. Тамъ одинъ метръ д’отель былъ, онъ дарилъ намъ шоколадъ и говорилъ: «Vous êtes très sympathiques, mesdemoiselles, mais fоrt tumultueuses».
И Лиза, вспомнивъ веселое, разсмѣялась.
— И ты шалила?
— Конечно. Но меньше другихъ. Знаешь, одна моя подруга чуть было не удрала въ Америку съ американцемъ. Онъ все насъ на автомобилѣ каталъ. Очень ей нравился. А потомъ она узнала, что у него свиныя бойни. Какъ узнала, такъ и разсердилась. Она хорошая, но очень капризная. «Нѣтъ, свиныя бойни — это гадость». Его отшила и нипочемъ не поѣхала. А я въ этомъ Лондонѣ себѣ здоровье испортила. Потомъ поссорилась съ мадамъ изъ-за танцевъ. И ушла отъ нея. Теперь вотъ поправляться надо.
Она опять стала кутаться въ платокъ и подобрала тонкiя, крѣпкiя ножки. Казалось, разсказъ на минуту оживилъ ее, вызвалъ забавныя воспоминанiя, но это лишь оттѣнило теперешнюю элегiю.
— А потомъ и мои личныя дѣла запутались, — сказала она, и уже замолчала совсѣмъ.
Видимо, была она на распутьѣ. Что-то не удалось, чѣмъ-то отчасти надломлена, а взять эту жизнь хочется; и даже честолюбiе, навѣрно, есть.
«Конечно, — думалъ Павелъ Иванычъ, глядя на нее, — невесело отстраняться въ двадцать четыре года. Это вполнѣ понятно. И еще, пожалуй, романъ какой-нибудь запутанный».
Опасаясь, что утомитъ ее, Павелъ Иванычъ сталъ прощаться. Лиза не удерживала, но была привѣтлива, такъ что казалось, онъ ей не непрiятенъ. Павелъ Иванычъ пригласилъ ее къ себѣ въ отель завтракать, на слѣдующiй день.
Проводивъ его до передней, Лиза вернулась и сѣла писать въ Москву по тому самому поводу, какъ онъ и предполагалъ.
// 94
Дѣйствительно, былъ у нея тамъ романъ съ женатымъ, и они оба ничего не понимали, мучились, изводились, ни на чемъ не могли рѣшить.
Письмо это она писала съ часъ. Затѣмъ разстроилась, полчаса плакала. А потомъ сѣла читать Бальзака.
IV
Выйдя отъ Лизы, Павелъ Иванычъ взялъ извозчика и поѣхалъ къ себѣ въ отель.
Отель его сiялъ. Снова портье козыряли у входа, снова получилъ онъ свой ключъ, и мальчикъ, непрестанно носившiйся вверхъ и внизъ на лифтѣ, поднялъ его въ соотвѣтственный этажъ. По красному ковру прослѣдовалъ онъ въ свой кофейный номеръ. Онъ зажегъ электричество. На небольшомъ столикѣ лежала реклама мыла. Больше ничего. Въ яркомъ, блистательномъ свѣтѣ зеркалъ, въ безукоризненномъ умывальникѣ, свѣтлой мебели, во всемъ были чистота и тотъ холодъ, когда не хочется ни сѣсть за этотъ столъ, ни умыться изъ умывальника о двухъ водахъ.
Павелъ Иванычъ почувствовалъ, что ложиться рано; вынулъ часы — половина десятаго. Ему стало вдругъ ужасно скучно. «Вотъ эти проклятыя гостиницы. Лучше ужъ въ какомъ угодно домишкѣ остановиться, только не въ такихъ…» Онъ даже не договорилъ отъ неудовольствiя. Заперевъ номеръ, побродилъ по коридору, зашелъ въ салонъ, гдѣ бѣгали какiя-то дѣти, и поднялся въ верхнiй этажъ. Тамъ находился ресторанъ и зимнiй садъ. Все это — бѣлое, въ австрiйскомъ вкусѣ. Павелъ Иванычъ прошелъ въ зимнiй садъ. Тутъ устроили подобiе оранжереи, съ покатой стеклянной крышей, съ цвѣтами. По угламъ вазы. Зеленоватый коверъ устилалъ эту австрiйскую роскошь, и стояли легкiе, бѣлые стулья. Предполагалось, что всегда здѣсь лѣто.
Онъ сѣлъ на плетеный диванчикъ. Сквозь стекло крыши виднѣлось небо. Къ удивленiю Петербурга и марта, выступили на немъ даже звѣзды.
Раздраженiе ушло, онъ задумался. Все необычайно быстро мѣняется! Не успѣлъ оглянуться, появились новые люди, новые вкусы, иныя манеры, одежда, обстановка. «Вотъ и Европа къ
// 95
намъ пришла, и мы кажемся косолапыми медвѣдями. — Онъ взглянулъ на свои штиблеты. — Ну, развѣ можно въ ботинкахъ на ластикѣ сидѣть въ этакомъ зимнемъ саду? Неприлично же. Это не у насъ, въ Тамбовѣ».
Признавъ себя вполнѣ скромнымъ существомъ, онъ отправился въ номеръ, гдѣ рано или поздно слѣдовало же лечь спать. Тамъ, раздѣваясь, какъ-бы внутренно извинился онъ передъ кѣмъ-то за неполный блескъ туалета. Въ постели взялся за Толстого, посмертныя произведенiя. Этотъ писатель доставилъ ему радость. Съ нимъ онъ входилъ въ крѣпкое, здоровое, простое — и очень крупное. «Если и Толстой любилъ акъ жизнь, — думалъ онъ, потушивъ свѣтъ и укрывшись на ночь, — то чего же удивляться на Германа, на нашу Лизу, да и на меня? Еще хорошо въ Толстомъ то, что у него была такая связь съ землей, съ деревней». Потомъ опять вспомнилъ Лизу, Маргариту, и это показалось необыкновенно далекимъ отъ Толстого. Сталъ думать о томъ, какъ Толстой рѣшалъ вопросъ о смерти, но не додумалъ, и заснулъ.
Спалъ, однако, далеко не столь прекрасно. Пиковой дамы не видѣлъ, — нельзя сказать, чтобы онъ былъ склоненъ къ призракамъ, — но часовъ около четырехъ приснилось ему тяжелое. Онъ даже всхлипнулъ. Проснулся — было темно, очень стучало, болѣло сердце и шумѣло въ вискахъ. Сердцебiенiе дѣйствовало непрiятно. Непрiятно было и чужое мѣсто, какая-то удивительная пустынность этого отеля, населеннаго сотнями людей. Павелъ Иванычъ не былъ особенно мнителенъ или нервенъ; но у него защемило въ груди отъ сознанiя одиночества, что нѣтъ своихъ, семьи, жены. «Да, нехорошо, — подумалъ онъ. — Хватитъ въ этакомъ заведенiи, и живой души не сыщешь». Онъ зажегъ свѣтъ, полежалъ нѣсколько. Боль въ сердцѣ была явная, что-то мѣшало дышать, и все хотѣлось вздохнуть поглубже. Онъ отворилъ форточку, помочилъ грудь водой. Стало легче.
«И нечего распускаться, чепуха это все», сказалъ онъ себѣ рѣшительно, потушилъ свѣтъ и перевернулся на другой бокъ. Отъ свѣжаго воздуха, дѣйствительно, стало легче. Онъ съ улыбкой и нѣкоторой нѣжностью вспомнилъ жену, которая такъ гордилась бы его новымъ назначенiемъ и сейчасъ такъ взволновалась бы, что ему плохо. «Есть такой взглядъ, — подумалъ онъ, — что
// 96
кто всю жизнь любитъ одну женщину, тотъ ограниченный человѣкъ. Это прямо про меня. Ну, ладно. Какой ужъ есть». Успокоившись на своей ограниченности, онъ отлично заснулъ при свѣжемъ воздухѣ изъ форточки.
Проснулся поздно — это рѣдко съ нимъ случалось, и тотчасъ вспомнилъ, что нынче завтракаетъ у него Лиза.
Затруднений съ этимъ не вышло. Онъ успѣлъ до завтрака сходить на Невскiй за покупками. И въ половинѣ перваго сидѣлъ уже въ салонѣ, читалъ газету и ждалъ.
Лиза не опоздала. Она была не въ томъ платьѣ, какъ вчера, — наряднѣе, но такъ же блѣдна. Шла увѣренно; было видно, что публикой, отелемъ, незнакомымъ мѣстомъ ее не смутишь. Подымаясь на лифтѣ въ ресторанъ, Павелъ Иванычъ спросилъ ее объ этомъ.
— Да, конечно, — отвѣтила она. — И тутъ нѣтъ ничего удивительнаго. Публика вездѣ одна, и вездѣ одинаковы эти гарсоны, кельнеры и разныя иныя существа.
Они сѣли за столикомъ въ небольшой бѣлой залѣ со сводчатымъ потолкомъ; видимо, въ ресторанъ обратили чердакъ; и теперь выходило похоже на столовую океанскаго парохода.
Съ юга косо било солнце, и весь залъ сiялъ свѣтомъ; были видны крыши города, трубы, надъ ними туманилось, и надъ дымкой мглисто золотѣлъ куполъ Исаакiя.
— Ты еще очень молода, — сказалъ Павелъ Иванычъ, — но ужъ много видала, много знаешь. Я вообще чувствую въ тебѣ уголокъ другой жизни, которая мало мнѣ извѣстна, но появляется вокругъ. Скажу даже такъ: эта культура, болѣе тонкая и изящная, меня интересуетъ.
Лиза улыбнулась.
— Не преувеличивай, дядя. Ты мало знаешь нашъ кругъ. Ну, и кое-что могло казаться страннымъ. Въ концѣ же концовъ… — Лиза слегка вздохнула и продолжала съ нѣкоторой грустью: — вездѣ одно, т.-е. въ самомъ основномъ одно. Только въ другой одеждѣ. Можетъ быть, мы послабѣй, пораспущеннѣй, право, не знаю.
Павелъ Иванычъ спокойно ей возразилъ, слѣдующимъ образомъ:
// 97
— Преувеличивать не хочу. Но не буду замалчивать, что вижу. И, насколько понимаю, вы, т.-е. ты и тебѣ подобныя, — дѣтища столицы. Это и потоньше средней жизни, и поболѣзненнѣй. Ты, навѣрно, деревни не любишь?
Лиза немного замялась.
— Пожалуй.
— Понятно. Ты — столичная птица. Хотя Москва — и добрая столица.
— Я мало знаю деревню, — сказала Лиза. — Говорятъ, — родина. Но гдѣ она? Я почти не видѣла этой огромной Россiи, которая такъ много мѣста занимаетъ на картѣ. Вся моя жизнь — среди мнѣ подобныхъ, безъ роду-племени. Мы всегда въ центрахъ, всегда на подмосткахъ, въ Мюнхенѣ, Лондонѣ, Москвѣ. Иногда мнѣ тоже кажется: будто въ питомникѣ какомъ-то.
Павелъ Иванычъ сказалъ такъ:
— А я жилъ совершено по-другому. Такихъ, каък ты, почти не видѣлъ, но и тебѣ мало извѣстны люди моего рода. Хотя я увѣренъ — ты заранѣ склонна относиться ко мнѣ сверху внизъ.
Лиза покачала головой отрицательно.
— Неправда. Я только не люблю, когда въ провинцiи въ карты дуются.
— Этого я самъ не люблю. И не играю.
— Все-же, какой т — я не умѣю хорошенько опредѣлить, — Лиза улыбнулась, а потомъ откровенно разсмѣялась. Что-то ребячье показалось въ ея усталомъ лицѣ.
— Вотъ, и подняла на смѣхъ старика, — сказалъ Павелъ Иванычъ, тоже улыбаясь.
— Ничего не на смѣхъ. Знаешь, ты на кого похожъ, я думаю? На садовода. Я никогда садоводовъ не видала, но представляю себѣ ихъ въ родѣ тебя. Только вѣдь, конечно, ученыхъ… Которые что-нибудь особенное выводятъ, рѣдкiя породы…
— Ну, видишь, кусочекъ, значитъ, и ухватила. Какъ разъ садами я мало занимался, но все же у тебя есть глазъ.
— А въ клубѣ ты тоже не бываешь?
— Рѣдко. Да зачѣмъ это?
Лиза потребовала, что если вчера она разсказывала, нынче онъ долженъ говорить.
// 98
— Что жъ мнѣ такое говорить? — спрашивалъ Павелъ Иванычъ. — Я всю жизнь съ землей возился.
— Ну, какъ именно возился.
— Впрочемъ, шляться приходилось порядочно. Да все
По глухимъ мѣстамъ. Но я люблю. Мнѣ приходилось изслѣдовать почвы. Я бывалъ въ степяхъ, у хохловъ, калмыковъ, на Кавказѣ. И за границей работалъ. Тутъ хорошо то, что всегда на воздухѣ, съ природой. Экскурсiи… въ родѣ экспедицiй.
— Какъ же называется твоя наука?
— Почвовѣдѣнiе.
— Никогда не слыхала.
Павелъ Иванычъ налилъ ей вина.
— И не могла слышать. А вотъ, люди занимаются и этимъ. Въ нашей области тоже есть свѣтила, знаменитости, открытiя.
— И ты сдѣлалъ какое-нибудь открытiе?
— Ну, какъ сказать… Америки не открывалъ, а кое-что работалъ самостоятельно. Изъ-за этого пришлось по Испанiи бродить. Тамъ я собиралъ образцы почвъ. Всегда мнѣ казалось, что между Испанiей и нашимъ Кавказомъ есть родственное. Было прiятно, когда это подтвердилось.
Лиза слушала внимательно. Она даже подталкивала, задавала вопросы. Подъ ея давленiемъ Павелъ Иванычъ разсказалъ, какъ съ мѣшкомъ за спиной, куда клалъ образцы земель, ходилъ у португальской границы, и жандармы приняли его за контрабандиста.
— Знаешь, въ горахъ крохотная станцiя. Помню, солнце садилось. Меня привели, будто подсудимаго. Горы тамъ пустыя, дикiя. Крестьяне собрались, разный простой народъ, женщины. Думали, я — нивѣсть что. Вотъ и можешь себѣ представить, какой смѣхъ поднялся, когда увидѣли, что я натаскалъ у нихъ разныхъ камешковъ, комьевъ глины. Никакъ нельзя было объяснить этимъ людямъ, что и ихъ земля кому-то интересна. Думаю, такъ они и не повѣрили. Навѣрное рѣшили, что я полоумный. Помню, я тутъ же подружился съ двумя парнями, и мы отправились въ таверну вспрыснуть дружбу.
— Да, на тебѣ есть отпечатокъ здоровой жизни, — сказала вдругъ Лиза. — Ты очень непохожъ на здѣшнихъ.
— Здѣсь я чужой.
// 99
Лиза нѣкоторое время слушала молча, потомъ сказала задумчиво:
— Ты недавно говорилъ, что я склонна смотрѣть на тебя сверху внизъ. Это ужасно неправда. Напротивъ. Я во многомъ даже завидую, какъ ты жилъ.
— Зато, — отвѣтилъ Павелъ Иванычъ, — въ вашей породѣ есть утонченность чувствъ, тонкость, нѣжность. Для такого, какъ я, вы отчасти заморскiя, залетныя птицы.
Лиза улыбнулась.
— Ну, это ты изъ вѣжливости. Какiя мы заморскiя!
Между тѣмъ, солнце замѣтно склонялось. Въ его лучахъ бѣлая зала стала золотисто-розовѣть. Вино сiяло прощально. Павелъ Иванычъ помнилъ, что сегодня долженъ зайти къ Маргаритѣ, и расплатился.
Передъ тѣмъ какъ спускаться внизъ, онъ завелъ Лизу въ зимнiй садъ. Она явно была въ меланхолiи. Равнодушно прошлась среди цвѣтовъ, подошла къ оранжерейному окну. Помолчавъ немного, обернулась, поглядѣла на Павла Иваныча слегка взволнованно, и сказала:
— Пожелай, дядя, мнѣ все-таки… получше жизни.
Затѣмъ прибавила:
— Ну какъ, ну какъ ее устроить!
Павелъ Иванычъ взялъ ея руку и погладилъ своей. Онъ былъ нѣсколько тронутъ.
— Желаю, отъ души. А устроить, это… знаешь…
V.
Онъ завезъ Лизу на Мойку, гдѣ ждали ее неоконченный Бальзакъ и стихи Гофмансталя, а самъ поѣхалъ къ Маргаритѣ.
Уже давно жила Маргарита на Литейномъ, въ домѣ, который знаютъ всѣ извозчики и петербуржцы, гдѣ гиганты украшаютъ фасадъ, и гдѣ у всякаго есть кто-нибудь знакомый или родственный.
Когда Павелъ Ивановичъ всходилъ по лѣстницѣ, нѣсколько парадной, съ соннымъ швейцаромъ и затхлымъ воздухомъ, послѣднiе краснѣющiе столбы солнца прорѣзали пространство и ложились на стѣнѣ. Въ нихъ протекала пыль изъ полумрака
// 100
сiяющей тканью, какъ изъ былого выплываютъ точки, якобы забытыя. Павелъ Иванычъ вдругъ ощутилъ себя студентомъ, робко взбирающимся на журфиксъ къ красивой, молодой теткѣ, насмѣшливой и недоброй: идетъ онъ неизвѣстно зачѣмъ, чтобы покорно смущаться весь вечеръ, слушать остроты, разглагольствованiя важныхъ стариковъ, молодыхъ дипломатовъ и хлыщей, которые такъ говорятъ, будто лишь они и есть на бѣломъ свѣтѣ. Имъ въ pendant свѣже-промытыя, стрекочущiя дамы въ очень ловкихъ прическахъ и со словами, готовыми на всѣ случаи жизни.
Нѣсколько задохнувшись, хотя взошелъ всего во второй этажъ, Павелъ Иванычъ позвонилъ. «Три карты, три карты!» — вспомнилъ онъ вдругъ, и ему стало почти смѣшно. «Почему это я вспомнилъ? Неужели Маргарита, правда, похожа на Пиковую даму?» Уже раздѣваясь въ передней, онъ еще разъ про себя посмѣялся: конечно, она сама себя назвала въ театрѣ Пиковой дамой, но какъ обозлилась бы, если бъ онъ ее такъ окрестилъ!
Маргарита сидѣла въ небольшой столовой, за чайнымъ приборомъ съ печеньями, вареньемъ, хрустальнымъ графинчикомъ коньяку. Сбоку на столикѣ самоваръ. Кромѣ нея, были только молодой человѣкъ и пожилая, грубоватаго вида дама.
— А-а, — сказала Маргарита, — явился. Я была увѣрена, что обманешь. Что? А мы тутъ en petit comitè, какъ выражаются дамы изъ Орла. Говорятъ, орловскiя дамы имѣютъ особые аллюры. Господа, знакомьтесь. Это мой племянникъ, ученый, по деревенской части, что-то тамъ насчетъ нашей матушки земли. Туркестанова, Поздюнинъ.
Павелъ Иванычъ поздоровался, сѣлъ.
— Я не княгиня Туркестанова, а просто Туркестанова, — сказала ему грубоватая дама. — Есть вѣдь княгиня Туркестанова.
Павелъ Иванычъ слегка развелъ руками, какъ-бы выражая сожалѣнiе.
— Это ничего, — замѣтилъ онъ. — Я васъ и не подозрѣвалъ ни въ чемъ.
Маргарита и молодой Поздюнинъ захохотали.
— Ты вообще сталъ смѣлѣй и толковѣй съ тѣхъ поръ, каък тебя произвели въ генералы.
— Когда я подымался сюда по лѣстницѣ, — сказалъ Павелъ Иванычъ, — то мгновенно мнѣ вспомнилось время студенчества.
// 101
Какъ я ходилъ къ тебѣ на журфиксы. Тогда, правда, я былъ очень безтолковъ, отъ робости. Я выражался нескладно. Помню, напримѣръ, отъ конфуза сказалъ вмѣсто: «въ отношенiи торговли» — «Въ торговомъ отношенiи» — и страдалъ жестоко. Ты, Маргарита, немало меня изводила. А покойный Георгiй Михайловичъ былъ снисходительнѣй. Но съ тѣхъ поръ я, дѣйствительно, осмѣлѣлъ, хотя и не отъ генеральства. Я теперь рѣдко смущаюсь, почти не краснѣю.
Туркестанова взглянула на него сбоку.
— Да вѣдь вы не такъ ужъ молоды, извините меня, чтобы краснѣть? Я то, по правдѣ, этихъ нѣжностей никогда не одобряла, ну, конечно, у барышень… Мнѣ Господь Наденьку послалъ, не въ меня, очевидно, — вспыхиваетъ, какъ жаръ. Это все нѣжности, по-моему.
Аккуратный молодой человѣкъ Поздюнинъ возразилъ:
— Тутъ дѣло не въ нѣжности, а въ нервности, середина слова не та. Врачи объясняютъ это игрой вазомоторовъ.
Туркестанова взглянула на него строго.
— Какiе тамъ еще вазомоторы!
Онъ будто собирался ее дразнить, но вмѣшалась Маргарита.
— Мой добрый племянникъ, — сказала она, слегка кривя ротъ, — вспоминаетъ столь далекое время, когда мы съ нимъ были молоды и, значитъ, могли еще краснѣть.
Туркестанова тряхнула головой въ наколкѣ.
— Да, да, понимаю. При жизни Георгiя Михайловича. А ужъ онъ сколько умеръ? Лѣтъ восемь?
— Восемь, — отвѣтила Маргарита, какъ-бы недовольно.
— Умница былъ покойникъ, — сказала Туркестанова, — да очень женщины избаловали. Хотите сердитесь, хотите нѣтъ, душа моя, — она обратилась къ Маргаритѣ, — а уже очень бабамъ нравился.
Въ глазахъ Маргариты что-то скользнуло, но она сдержалась, и отвѣтила:
— Мнѣ самой онъ нравился, оттого я за него и вышла.
Поздюнинъ нѣсколько сощурилъ глаза, въ которыхъ былъ холодокъ, и покосился на Туркестанову.
— Признавайтесь, Варвара Михайловна, сами были неравнодушны.
// 102
Туркестановой показалось это дерзостью. Она даже вспыхнула.
— Занеслись, милый мой — отвѣтила она. — Орломъ по поднебесью рыскаете.
Павелъ Иванычъ взглянулъ на Маргариту. Тягостное томленiе было въ этомъ лицѣ. Ему стало даже жаль ея. «Злобные они, это и плохо, — думалъ онъ. Всѣ они другъ друга не любятъ, но зачѣмъ-то собираются, караулятъ, подсиживаютъ». Ему сдѣлалось скучно той унылой скукой, какъ бывало во времена студенчества, здѣсь же. правда, онъ теперь не смущался и зналъ, что если бъ его стали поддѣвать, задирать, онъ или совсѣмъ не обратилъ бы вниманiя, или далъ бы такой отпоръ, что ужъ, навѣрно, никто бы не рѣшился продолжать. Изъ нѣкой учтивости къ Маргаритѣ, которой непрiятно было направленiе разговора, Павелъ Иванычъ попытался свернуть его на другое.
Извѣстно, что для такъ называемыхъ жителей столицъ и для разныхъ petits comités самые подходящiе разговоры — о театрѣ. Тутъ разгораются страсти, но кипѣнiе ихъ невинно, и въ общемъ всѣмъ все равно; врядъ ли можно очень разстроиться изъ-за преимуществъ Собинова передъ Смирновымъ; а оживленiе такiе споры вносятъ.
Павелъ Иванычъ напомнилъ все о той же «Пиковой дамѣ», которая ему понравилась въ Марiинскомъ, — и вызвалъ бучу. Налетѣла на него Туркестанова. Какъ нерѣдко бываетъ съ дамами горячими, некрѣпкаго ума, она стала возражать не ему, а себѣ, своимъ мыслямъ, къ которымъ «Пиковая дама» не имѣла отношенiя. По поводу Чайковскаго вспомнили Чехова, «Трехъ сестеръ», «нытье», и перешли на Художественный театръ. По обычаю Петербурга, Художественному театру влетѣло. Темѣ этой даже обрадовались, она объединяла въ дружности обвиненiй. Павлу Иванычу, человѣку непосвященному, неясна была причина. Точно кто-то обидѣлъ этихъ людей, напримѣръ, оклеветалъ ихъ близкихъ, родныхъ. И вотъ они взволновались.
— Впрочемъ, господа, вы поосторожнѣй, — сказала Маргарита. — Здѣсь добрый провинцiалъ; разумѣется, онъ за всѣхъ этихъ господъ Станиславскихъ, а? За евреевъ, кадетовъ? Недавно мнѣ разсказывали — знаете? — объ одномъ любителѣ этихъ жидовскихъ искусствъ — у него надъ кроватью Милюковъ ви-
// 103
ситъ, какъ икона. Говорятъ, для большаго либерализма онъ красное dessous носитъ.
Маргарита засмѣялась непрiятнымъ и, какъ Павлу Иванычу показалось, надорваннымъ смѣхомъ. Что-то было въ немъ больное. Точно и не такъ смѣшно ей самой, и до Милюкова мало дѣла, и до того господина, что якобы носилъ пурпурныя кальсоны. Но надо было нести роль остроумицы.
— Ты, мнѣ кажется, какую-то чепуху разсказываешь, Маргарита, —сказалъ Павелъ Иванычъ. — Напримѣръ, выходитъ, будто Станиславскiй изъ евреевъ?
— Каковъ? А? Чепуху, молъ, говоришь?
Маргарита совсѣмъ оживилась и будто даже забыла о непрiятномъ разговорѣ про мужа.
— Это называется срѣзалъ, съ толстовской прямотой. Понимаете, человѣкъ земли: явился, посмотрѣлъ и срѣзалъ.
Молодой Поздюнинъ, «будущiй министръ», съ самаго начала удивившiй Павла Иваныча необыкновенной размытостью кожи, гладко зачесанными на проборъ волосами и такимъ выраженiемъ удобныхъ, сѣрыхъ глазъ, точно и они у него причесаны, возразилъ въ томъ смыслѣ, что хоть Станиславскiй не еврей — этого никто не утверждалъ, — но связь Художественнаго театра съ интеллигенцiей, а отсюда и еврействомъ — несомнѣнна.
Павелъ Иванычъ покачалъ головой и не сталъ спорить. Не потому, что считалъ свою позицiю слабой, а просто не къ чему было: не хотѣлось. Молодой человѣкъ понялъ. Быть можетъ, принялъ за неучтивость, и замолчалъ самъ. Впрочемъ, некогда было бы и спорить: пробило шесть. Туркестанова, шурша, встала. За ней поднялся и будущiй министръ.
Павелъ Иванычъ тоже собирался трогаться. Маргарита удержала его.
— Погоди, — сказала она, — подожди немного, жидо-кадетъ. Не хочешь ли со мной одной посидѣть, а? Хотя бы въ гостиной.
Съ уходомъ гостей Маргарита какъ бы ослабѣла; спустила тонъ, что-то усталое показалось въ ней. Они перешли въ гостиную. Тутъ было сумрачно, закатъ, красноватая мгла наполняла комнату. Топился каминъ. Маргарита не зажгла свѣта, усѣлась къ огню. Павелъ Иванычъ тоже. Онъ закурилъ, пускалъ дымъ и смотрѣлъ, какъ онъ втягивается въ каминъ.
// 104
— Ты почему захотѣла, чтобы я остался? — спросилъ онъ.
Маргарита сидѣла въ креслѣ, нѣсколько нахохлившись. Длинной ногой въ лакированной туфелькѣ, заложивъ ее на другую, она слегка покачивала у каминной рѣшетки.
— Мнѣ къ тебѣ никакого дѣла нѣтъ. Если хочешь, — уходи.
Павелъ Иванычъ сазалъ мягче:
— Да, конечно, дѣла нѣтъ. Я и не думалъ, что дѣло.
Маргарита помолчала. Потомъ произнесла:
— У меня сегодня страшная тоска. Un accès de mélancolie. Мнѣ и не захотѣлось одной оставаться. У меня бываютъ такiя приступы. А?
— Это тяжело. Что же, часто случается?
— Я тогда бываю зла, какъ дьяволъ. А потомъ впадаю въ изнеможенiе.
— Ты, пожалуй, очень себя разматываешь со всѣми этими… твоими.
— Варвара — дрянь извѣстная. Нашла время говорить. Нынче годовщина смерти Георгiя.
Она опять помолчала. Вдругъ она замурлыкала:
«Mon coeur, qui bat, qui bat, qui bat,
Je ne sais pas pourquoi!»
Тут она язвительно, горько улыбнулась и сказала:
_ Я не зря въ театрѣ назвала себя Пиковой дамой. Я, дѣйствительно, на нее похожа. Я вся погружена въ прошлое, — прибавила она болiе сухо, съ металлическимъ оттѣнкомъ голоса. — Хотя мое прошлое было ужасно мучительно, а? — но я о немъ думаю, и жду смерти. Таковы мои занятiя.
— Если такъ, — сказалъ Павелъ Иванычъ, — мнѣ тебя жаль.
— Понятно, ты добрый человѣкъ, такъ и пожалiешь. Чтобы пожалѣть La Dame de Pique, надо быть даже очень добрымъ?
— Не гаерствуй и не впадай въ свой… странный тонъ.
— Я завидую людямъ, — сказала Маргарита, — которые какъ ты, спокойно, хорошо чувствуютъ жизнь. А я не могу. Въ концѣ-концовъ ты, дѣйствительно, не злой человѣкъ, и надо мной не посмѣешься у себя въ Тамбовѣ, а? Или посмѣешься? Нѣтъ, пожалуй, и не посмѣешься. Я говорю тебi поэтому: мнѣ ужасно скверно было жить. Варвара — дрянь, но она правду сказала: Георгiя очень любили женщины. Онъ отъ меня все же не ухо-
// 105
дилъ. Но я его жестоко тиранила… ахъ, какъ тиранила! Себя тоже. Онъ мнѣ измѣнялъ постоянно, это фактъ.
Она встала, прошлась немного, слегка прихрамывая, и потомъ опять остановилась у камина.
— Всѣ эти страданья, безсонныя ночи, одинокiе вопли кажутся теперь кошмаром. А когда онъ умеръ, то и моя жизнь кончилась. Я могу жить только воспоминанiями. Вотъ почему я и обратилась въ Пиковую даму.
Она съ силой сжала спинку кресла, такъ что побѣлѣли пальцы, перевела духъ и сказала глухо, направляясь къ двери:
— Посиди тутъ пять минутъ. Я приду.
Павелъ Иванычъ остался. Закатъ почти угасъ, и въ комнатѣ трепеталъ только отблескъ камина. Павелъ Иванычъ осмотрѣлся. Все вокругъ было давнишнее; мебель простояла много лѣтъ, самый воздухъ особенный, не то, что затхлый, а какъ бы застоялся, проникся дыханiемъ людей, вещей, всего, что шло здѣсь. Скорбный оттѣнокъ въ немъ чувствовался. «Больная жизнь, — подумалъ Павелъ Иванычъ, — совсѣмъ больная».
Маргарита, дѣйствительно, вернулась скоро. Она вошла не особенно твердо. Когда приблизилась къ камину, то въ красноватомъ отсвѣтѣ его Павелъ Иванычъ увидѣлъ, что она гораздо блѣднѣе и еще худѣе, чѣмъ была.
— Ты что это? Что съ тобой?
Маргарита смотрѣла молча.
— Эѳиромъ пахнетъ, — сказал Павелъ Иванычъ. — Отъ тебя, что ли?
Она не отвѣтила. Онъ повторилъ:
— Конечно, эѳиромъ.
Маргарита перевела на него огромные, вдругъ ставшiе тусклыми глаза.
— Ну, и эѳиромъ, — произнесла она вяло. — Что же тутъ меня спасать? Взяла и понюхала, дѣло обыкновенное. А очень станетъ плохо, такъ и морфiю приму.
Павелъ Иванычъ молчалъ.
— Я вѣдь знаю, сколько надо принять…
// 106
VI.
Хотя и легъ рано, спалъ онъ плохо. Опять замирало сердце, и какое-то тяжелое было самоощущенiе. «Слава Богу, послѣднiй день», думалъ онъ, думалъ онъ, одѣваясь. Дѣйствительно, въ Петербургѣ нечего было больше дѣлать — онъ далъ телеграмму домой о выѣздѣ.
Надѣвъ свой скромный, дорожный, двубортный пиджачокъ и въ послѣднiй разъ позавтракавъ въ бѣломъ ресторанѣ, Павелъ Иванычъ около пяти былъ усаженъ многочисленной прислугой въ автобусъ, роздалъ немало бенефицiй, и съ изрядной скоростью покатилъ на вокзалъ. Чемоданчикъ его былъ рыжеватъ и мало соотвѣтствовалъ автобусу; еще менѣе европейскимъ былъ пледъ въ ремняхъ — за всю жизнь такъ и не научился Павелъ Иванычъ свертывать его, какъ слѣдуетъ.
Ему не удалось попасть на тотъ поѣздъ, къ которому мчалъ его шофферъ, и по простой причинѣ: онъ не запасся билетомъ заранѣе. Въ отелѣ же этого не подозрѣвали. Хотя и былъ онъ не въ очень бодромъ настроенiи, но отнесся къ неудачѣ съ терпѣнiемъ. Черезъ часъ шелъ другой поѣздъ, bis, и въ шесть Павелъ Иванычъ тронулся, наконецъ, въ купэ второго класса, съ перрона Николаевскаго вокзала.
Разные люди находились въ вагонѣ — дамы, въ одном отдѣленiи дѣти. Все это шумѣло, хлопотало, устраивалось и, какъ Павелъ Иванычъ, тоже ѣхало далеко, болѣе или менѣе въ Россию. Были тутъ учителя, возвращавшiеся въ провинцiю, врачи, помѣщицы, промышленные люди второго сорта. Все не шикарно одѣтое. Простенькая, ситцевая Россiя.
Онъ вышелъ въ коридоръ и сталъ у окна. Долго шли пути, вагоны, кладбища, нефтяные баки, но насталъ моментъ, когда все это осталось сзади. За Колпинымъ есть мѣсто, гдѣ поѣздъ нѣсколько всходитъ на подъемъ, и вся болотистая равнина, гдѣ лежитъ Петербургъ, остается сзади; дорога входитъ въ просѣку лѣсовъ и надолго погружается въ нихъ.
Въ вагонѣ, когда глядишь въ окно, нерѣдко бываетъ, что ни о чемъ опредѣленно не думаешь, но подъ шумъ поѣзда въ головѣ бѣгутъ отрывки мыслей, вспоминается безъ связи видѣнное, слышишь отдѣльныя слова, движенiя, лица. Такъ было и съ Павломъ Иванычемъ. Петербургъ отходилъ уже для него въ прошлое; но по временамъ мелькали то комната Лизы, съ Бальзакомъ и Гофмансталемъ, то отель, то сама Лиза, то Маргарита
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |
