Земная печаль (стр. 8 )

// 127

рахъ и въ жизни. Варвара Михайловна, дама видная и основательная, вполнѣ къ нему подходила. Они жили болѣе чѣмъ зажиточно въ домѣ старомъ, каменномъ, двухъэтажномъ. Домъ этотъ хмурый; онъ похожъ на казарму, да, вѣрно, и выстроенъ въ николаевскiя времена. Окна маленькiя, стѣны толсты; во второмъ этажѣ, по главному фасаду, балконъ; онъ выходитъ на совсѣмъ неплохой прудъ, но какъ-то не радуетъ; и даже лѣтомъ рѣдко пьютъ на немъ чай, а чаще это дѣлается въ столовой, — большой, темноватой и прохладной комнатѣ съ сѣтками въ окнахъ, отъ мухъ. Черезъ эти окна, за прудомъ, виденъ бугоръ, сдавливающiй горизонтъ. Этотъ бугоръ всегда передъ глазами — зимой въ сугробахъ, весной бурый, а лѣтомъ подъ ржами, овсомъ или лиловой пахотой.

Левъ Головинъ довольно прочно усвоилъ себѣ, что если не черезъ годъ, то черезъ два бываетъ у него по ребенку. Поэтому въ свое время Машѣ не удивился. Николай же Степанычъ былъ бездѣтенъ долго — и рожденiе Лизы счелъ за большую неожиданность. Онъ отнесся къ дочери вяло, какъ и ко многому въ жизни, но все же считалъ, что разъ онъ женатъ, ему слѣдуетъ имѣть ребенка.

Лиза вышла дѣвочка слабая, тихаго нрава и послушная. Съ раннихъ лѣтъ при ней состояли гувернантки; она всему обучалась и восьми лѣтъ говорила по-французски. Маша же въ эти годы была темноволоса, крѣпкая, съ прiятными карими глазами, и съ полукруглой гребенкой на головѣ. Характеромъ въ отца — довольно покойная и небыстрая; отчасти разсудительная, даже солидная. Такъ что иногда сама Варвара Михайловна позволяла ей играть съ Лизой.

— Она славная дѣвочка, только ты съ ней не обнимайся, — говорила она Лизѣ. — Можешь прiобрѣсти отъ нея насѣкомыхъ.

— Мама, — спрашивала Лиза, — а можно мнѣ съ Машей на деревню?

— Нѣтъ, пожалуйста. Ты тамъ Богъ знаетъ чего наслушаешься. А потомъ, навѣрно, будешь ѣсть черный хлѣбъ.

— Тамъ ужасно вкусный черный хлѣбъ.

— Я такъ и знала, что она уже попробовала. Маша, это ты ей даешь?

Маша боялась Варвары Михайловны. Та никогда ее не

// 128

бранила, иной разъ давала ватрушку, карамели, сладкаго пирога. Но ужъ такая считалась Варвара Михайловна сурьезная; ее всѣ уважали.

Робѣя, она отвѣтила:

— Я, барыня, не давала.

Варвара Михайловна обратилась къ Лизѣ:

— Черный хлѣбъ для тебя вреденъ, потому что отъ него можетъ вырасти большой животъ… какъ у всѣхъ… деревенскихъ.

Лиза повиновалась. И деревни почти не видала, хотя очень хотѣлось туда: черезъ заборъ сада, выходившаго чуть не на деревенскую улицу, было видно, какъ ребята играютъ въ шляпки, въ лапту. Съ огородовъ дурманно пахло коноплей, и маленькiе кочкинцы шныряли по ригамъ, по токамъ, подъ рябинками играли въ палочку-постучалочку и водили Костромушку-Кострому. Это, конечно, было интереснѣе нѣмецкихъ книжекъ. Но Лиза, тоже дочь своихъ родителей, унаслѣдовала ихъ основательность и законопослушность. Она дѣйствовала по предписанiямъ.

Какъ ребенокъ барскiй, русскiй грамотой она владѣла шутя, между прочимъ. Отъ нея переняла кое-что и Маша, и если не читала бѣгло, все-же знала буквы, и могла разбирать.

Старый Левъ былъ этимъ удивленъ, и даже тронутъ.

— Дѣвчонка-то понимаетъ, — сказалъ онъ женѣ. — Надо бъ ее въ школу.

И онъ почесалъ у себя подъ мышкой, потомъ въ затылкѣ, съ сосредоточеннымъ видомъ.

— Мала еще, — отвѣтила Антонина.

— То-то вотъ и мала… То мала, а то, глядишь, и велика будетъ. Кто его знаетъ!

Вѣроятно, онъ и самъ не очень ясно понималъ, что именно хотѣлъ сказать. Онъ выражался иногда съ той туманностью, которая, навѣрно, есть признакъ философическаго строя мысли.

Левъ что-то вздыхалъ, соображалъ и мнѣнiя своего не измѣнилъ; возможно — такъ и не собрался бы отдать ее въ школу, если бы не напомнилъ Николай Степанычъ — онъ опекалъ эту школу.

// 129

— Что же тутъ манкировать? — говорилъ онъ Льву обычнымъ, какъ бы глубокомысленнымъ тономъ.

— Это просто значитъ — ты манкируешь земскими учрежденiями. Государство даетъ земству… да! Субсидiю. Земство облагаетъ земли. Ты самъ… платишь налоги? Стало-быть, обязанъ отдать дочь въ школу, на устройство которой… ну, пошли и твои денежки.

Левъ слушалъ почтительно, и думалъ, какъ это господа удивительно складно и длинно говорятъ. То, что это было скучно, увеличивало его уваженiе.

И на зиму Машу опредѣлили въ первое отдѣленiе лысковской школы, въ полутора-верстѣ отъ Кочекъ.

Это внесло значительное развлеченiе въ ея жизнь. Теперь у нея появились книжонки, своя ручка, карандашъ, сумка, гдѣ таскала она учебное добро въ Лысково.

Отправлялись изъ Кочекъ разомъ — пять человѣкъ. Шли тропкой, межами, а тамъ мимо ригъ прямо къ школѣ. Послѣ барскаго двора это было самое замѣчательное зданiе, какое видѣла Маша въ жизни: одноэтажный каменный домъ съ огромными окнами, типа вокзальныхъ — гордость земства, вводившаго общее обученiе. Тамъ попадали они въ руки учительницы Анны Сергѣевны — дѣвушки скромной, изъ духовнаго званiя. Она училась въ епархiальномъ, а теперь ходила въ сѣренькомъ платьѣ, зачесывала гладко волосы, ступала носками ботинокъ внутрь и часто краснѣла. Она обращала юныя души къ свѣту истины, обучая чтенiю и таблицѣ умноженiя. Учила недурно.

Какъ настоящая женщина, Маша не была сильна въ ариѳметикѣ; вообще же училась неплохо — изъ среднихъ въ классѣ. Ей нравилась карта, висѣвшая на стѣнѣ, съ синими морями и зеленью лѣсовъ; нравились развѣшанныя картинки: крещенiе русскихъ при Владимiрѣ, краснокожiе, киты. iевна что-нибудь спрашивала, а подсудимый молчалъ, нѣсколько рукъ подымались съ партъ, и головенки бѣлесыя, темныя и вихрастыя шептали:

— Позвольте я!

— Я знаю!

Среди этихъ намытыхъ лапокъ, съ передней парты тянув-

// 130

шихся чуть не въ лицо Аннѣ Сергѣевнѣ, нерѣдко бывала крупная, красная руки Маши.

— Не волнуйся, Головина, — говорила Анна Сергѣевна: — успѣешь. — И кивала ей.

— Сложенiемъ называютъ дѣйствiе, при помощи котораго…

Когда выпадалъ снѣгъ, и наметало его столько, что не пройдешь, дѣтей возили въ саняхъ, и являлись за ними къ тремъ часамъ, по очереди каждый дворъ. Они вваливались въ розвальни кучей, толкались, швырялись снѣжками и прiѣзжали веселые, красные, сморкаясь съ мороза, съ заиндевѣлыми рѣсницами.

— Ну, вы, — галганы, говорилъ, видя ихъ, Левъ. Онъ рубилъ въ это время хворостъ или возился около скотнаго. — Гомонятъ ровно гаалганы.

Галганы не боялись его ни капли, несмотря на ростъ и могучую растительность. Они были полны своихъ шутокъ, дѣлъ, ариѳметикъ, диктантовъ, и вечеромъ, при тусклой лампочкѣ, собирались у Вани Пузанова списывать задачи.

Къ веснѣ работали усилиннѣй — близились экзамены; на нихъ присутствовалъ самъ Николай Степанычъ.

Маша подвигалась вверхъ безъ замедленiй. И незмѣтно прошли тѣ три зимы, что полагалось ей быть въ школѣ. Лиза же въ это время училась уже въ институтѣ, въ Москвѣ.

Пасха пришлась ранняя. Анна Сергѣевна назначила экзаменъ въ половинѣ апрѣля, и съ первыхъ чиселъ его дѣти стали волноваться, воображать опасности и готовиться. Рѣшали задачи; зубрили стихотворенiя, и за день до боя выпускные, среди нихъ Маша и Ваня Пузановъ, ходили къ батюшкѣ въ церковь со спецальной цѣлью — ознакомиться со священными предметами, какъ-то: потиромъ, лжицей, дискосомъ. Отецъ Михаилъ, совсѣмъ молоденькiй еще священникъ, изъ учителей, не успѣвшiй какъ слѣдуетъ обрасти, нѣсколько былъ смущенъ тѣмъ, что не вполнѣ внѣдрилъ въ дѣтей свою премудрость, и спешилъ наверстать. Съ Николаемъ Степанычемъ онъ былъ не въ добрыхъ отношенiяхъ изъ-за споровъ о церковной собственности. И потому долженъ былъ подтянуться.

Какъ и подобаетъ генералу, Николай Степанычъ къ экзамену нѣсколько запоздалъ. Дѣти вертѣлись у крыльца, и завидѣвъ издали вороную пару, въ пролеткѣ, бросились къ Аннѣ Сер-

// 131

гѣевнѣ, которая съ о. Михаиломъ поджидала его у себя въ комнатѣ.

Было солнечно и тепло. Окно растворено; свѣтло голубѣло апрѣльское небо надъ яблочнымъ садомъ урядника. Яблони его стояли аккуратно, подстриженныя; стволы обмазаны известью.

— Ѣдетъ, ѣдетъ! Анна Сергѣевна, баринъ ѣдетъ! — заболтали дѣти.

О. Михаилъ выглянулъ въ окошко.

— А и впрямь нашъ полководецъ катитъ, со всею пышностью, какъ на парадъ!

Ученики привѣтствовали его съ надлежащей рьяностью. Онъ оставилъ въ передней пальто, и медленно прослѣдовалъ къ Аннѣ Сергѣевнѣ, извинившись, что опоздалъ.

— Это ничего, — сказала она просто: — что же, будемъ начинать?

Она была покойна, въ черномъ платьѣ и потщательней причесана. Генералъ попросилъ книжку со статьями для изложенiя. Стали совѣщаться. О. Михаилъ предложилъ было «Случай съ бомбардиромъ», изъ временъ Севастополя, но Николай Степанычъ нашелъ, что много непонятныхъ словъ. Остановились на «Холмогорскихъ горшкахъ».

Анна Сергѣевна задала младшимъ задачу, а старшимъ читала эти «Холмогорскiе горшки», громкимъ, ровнымъ голосомъ. О. Михаилъ и генералъ сидѣли въ ея комнатѣ и не знали, о чемъ говорить. Николай Степанычъ осматривался. Въ углу стояла скромная кровать, письменный столикъ — на немъ старый сборникъ «Знанiя» и нѣсколько фотографiй. На одной изъ нихъ волосатый учитель народническаго вида, съ подписью: «Живи, и жить давай другимъ».

Побарабанивъ пальцами по столу, Николай Степанычъ наконецъ, спросилъ:

— Сѣять начали?

О. Михаилъ, стараясь быть независимымъ, и холоднымъ, — что не такъ особенно ему удавалось, отвѣтилъ:

— Рано еще. Земля не отволгла.

Николай Степанычъ неопредѣленно хмыкнулъ.

// 132

— Какъ же не отволгла, если у меня сѣвъ… и отлично идетъ.

— Не стану спорить, — отвѣтилъ о. Михаилъ, и уставился въ окно, на яблони: — вамъ, какъ бывшему военачальнику, конечно, виднѣе.

Николай Степанычъ недовольно посапывалъ, и черезъ большiе очки внимательнѣй сталъ разсматривтаь конфеты на столѣ, гдѣ была приготовлена закуска.

Въ классѣ же юношество усиленно пыхтѣло надъ работами. Круглолицый Ваня Пузановъ писалъ важно и съ достоинствомъ, сознавая, что разскажетъ о «Холмогорскихъ горшкахъ» не хуже, чѣмъ въ книжкѣ. Нервная дѣвочка Груша въ волненiи расплакалась; ее водили въ кухню, отпаивали, Анна Сергѣевна подбодряла ее; все же она писала съ полными отъ слезъ глазами. Маша была въ новомъ зеленомъ платьѣ съ бѣлымъ передничкомъ, волосы еще туже притянуты гребенкой, видъ сосредоточенный, но довольно покойна; карiе глаза ея выражали напряженiе.

Какъ и слѣдовало ожидать, лучше всѣхъ написалъ Ваня. Тутъ не разошлись во мненiяхъ даже о. Михаилъ и Николай Степанычъ: Пузановъ Иванъ получилъ пять, дѣвочки похуже; врали въ падежахъ, и съ буквой ять, но въ общемъ благополучно.

На устномъ экзаменѣ Николай Степанычъ занялъ предсѣдательское мѣсто. Онъ низко наклонялся къ журналу, ставя баллъ; требовалъ, чтобы ученикъ аккуратно держался, отвѣчая, и чтобы отвѣчалъ точно. Напримѣръ, на вопросъ, что запрещаетъ шестая заповѣдь, большинство заявляло:

— Чтобы не убивать.

Николай Степанычъ длинно и убѣдительно доказывалъ, что она запрещаетъ убивать; если бы запрещала не убивать, то тѣмъ самымъ поощряла бы убiйства. Съ нимъ соглашались. Но уже слѣдующiй мальчикъ на вопросъ о воровствѣ высказался:

— Чтобы не воровать.

Зато о. Михаилъ щегольнулъ тѣмъ, что дѣти знаютъ службу. И дѣйствительно, они мало ошибались въ такихъ трудныхъ словахъ, какъ проскомидiя, литургiя оглашенныхъ.

Когда очередь дошла до Маши, Николай Степанычъ присмотрѣлся къ ней внимательнѣй, сощурившись.

// 133

— Марья Головина. Растетъ, да… будетъ большая.

И, отвернувшись къ Аннѣ Сергѣевнѣ, сказалъ вполголоса:

— Моей Лизѣ ровесница, а насколько выше!

Онъ узналъ отъ нея, гдѣ находится Москва и Берлинъ, Пиринейскiй полуостровъ. На вопрсъ: «чѣмъ отличался царь Соломонъ» — Маша, собравъ всѣ силы души, выпалила:

— Мудростью и богатствомъ.

Къ двумъ экзаменовать кончили. Нѣсколько стѣсняясь, Анна Сергѣевна пригласила генерала выпить чаю и закусить. Николай Степанычъ согласился. Онъ былъ въ удовлетворительномъ настроенiи, между прочимъ потому, что по закону ученики знали хуже, чѣмъ по предметамъ Анны Сергѣевны. Онъ длинно разсказывалъ, какъ хорошо учатъ Лизу въ институтѣ.

Дѣтямъ объявили, что они перешли, выпускнымъ — что кончили, и молодые кочкинцы со своимъ профессоромъ Ваней Пузановымъ вернулись домой побѣдителями. Всѣмъ имъ казалось, что они стали старше, важнѣй, и почти уже взрослые. Ваня получилъ отъ отца, служившаго въ Москвѣ типографомъ, новый картузъ; Машу кормили пирогомъ, поили чаемъ съ конфетами изъ села Соломеннаго; весь день окончившiе ходили въ парадныхъ платьяхъ; а вечеромъ Ваня закурилъ папиросу, неизвѣстно откуда добытую.

Вечеръ былъ такъ же солнеченъ, прiятенъ и тихъ, какъ и весь этотъ день.

II.

Въ Кочкахъ было такъ заведено, что дѣвушки, болѣе другихъ нравившiяся Варварѣ Михайловнѣ, въ раннихъ годахъ шли на барскiй дворъ горничными. Это считалось хорошей карьерой. Барыня подвергала ихъ длительной и основательной муштровкѣ. Выросши, онѣ обычно уходили въ Москву, куда тянуло всю здоровую, сильную часть деревни. Варвара Михайловна частью вздыхала, какъ бы ревновала питомицъ къ столицѣ. Но ничего не возражала, и говорила только:

— Какъ знаешь, милая. Конечно, въ Москвѣ больше заработаешь. Ты можешь служить и въ хорошемъ домѣ.

// 134

И разставанiя выходили безъ драмъ. Напротивъ, когда бывшiя ея прислуги являлись въ деревню погостить, то всегда къ ней заходили; она принимала ихъ съ холодноватой серьезностью, вообще ей свойственной.

Маша попала въ число тѣхъ, кого Варвара Михайловна находила пригоднымъ для своихъ цѣлей.

И, спустя немного по окончанiй школы, она опредѣлилась къ господамъ.

Все въ домѣ Андреевыхъ показалось ей сначала громаднымъ, и весьма торжественнымъ въ сравненiи съ тѣмъ, что видѣла она доселѣ. Она стеснялась своихъ шаговъ по паркету, робко бралась за стопу тарелокъ; убирая комнаты, боялась задѣть что-нибудь, и разбить. Конечно, сочетать свои дѣйствiя съ высшими идеями цѣлесообразности, которыми прониклись господа, было не такъ легко. Кухня помѣщалась внизу. Если за обѣдомъ, въ промежутокъ между блюдами, Машу вызывали наверхъ, то нельзя было просто прiйти. Слѣдовало захватить что-нибудь съ собой, экономя движенiя. Также изъ столовой невозможно просто уйти. Полагалось вѣчно быть въ курсѣ того, что господа отъѣли, какую посуду — важнеѣйшiе, священные предметы! — можно унести, а какую нельзя. Иногда Маша, въ порывѣ смущенiя, хватала своей большой рукой кастрюлечку со смоленской кашей, къ которой Николай Степанычъ, вообще ѣвшiй медленно, еще только примѣривался. Тогда онъ спокойно отказывалъ ей рукой. Варвара Михайловна глазами дѣлала холодную диверсiю. И Маша шумно отпрядывала, задѣвая стулъ.

— Стулъ этотъ… лишнiй, говорилъ Николай Степанычъ. — Мы обѣдаемъ вдвоемъ, а стульевъ… на четверыхъ. Ты и гремишь имъ. Ну-ка отставь. Нѣтъ, не сюда… вонъ, подъ зеркало. Ему тамъ мѣсто.

Несомнѣнно, каждый стулъ въ домѣ зналъ свое мѣсто, и можно думать, что если бы Маша поставила его не туда, куда надо, онъ въ лойяльной формѣ заявилъ бы протестъ. Нельзя было трогать папиросъ Николая Степаныча, прикасаться къ предметамъ на его письменномъ столѣ. Вообще, было порядочно и строго.

Все сложилось въ этой жизни давно, и давно застыло. Допускались дѣйствiя только привычныя, и все, что нарушало ихъ,

// 135

казалось почти обиднымъ. Напримѣръ, гостямъ иногда слѣдовало прiѣзжать, но не чаще заведеннаго обыкновенiя. Слѣдовало на Рождесто и Пасху бывать о. Михаилу съ молебнами, за которые онъ получалъ по пяти рублей, — но именно на опредѣленные праздники. И являясь съ дьячкомъ, о. Михаилъ скрѣпя сердце читалъ молитвы, кадилъ, съѣдалъ ветчины, на Пасху кулича, и выпивалъ рюмку наливки; затѣмъ возвращался восвояси. До него все это продѣлывалъ о. Сергiй, благочинный. Аннѣ Сергѣевнѣ также надлежало приходить иногда изъ Лыскова, — лучше всего, по воскресеньямъ, къ обѣду, и оставаться на весь вечеръ. Пока не темно, она гуляла съ Варварой Михайловной по хозяйству, около разныхъ скотныхъ дворовъ, молотильныхъ сараевъ, амбаровъ. Вечеромъ вязала. Или скромно читала, съ покорностью, какую книгу ни дадутъ. А на утро, по сугробамъ уѣзжала въ розвальняхъ въ Лысково, съ молодыми кочкинцами, своими учениками, дабы внушать имъ золотыя правила мудрости.

Болѣе замѣтными событiями въ усадьбѣ были прiѣзды Лизы на каникулы — тоже регулярно: Рождество, Пасха и лѣто.

Лиза училась въ институтѣ, гдѣ жила пансiонеркой. Къ этому времени она выходила уже изъ возраста подростка, вытягивалась въ худенькую, миловидную и болѣзненную дѣвушку. Была нервна, легко воспламенялась и часто плакала; но законопослушность ранняго дѣтства сохранила, и въ заведенiи считалась она на весьма хорошей линiи. Однимъ лишь немного были недовольны, что плохо спала, часто жаловалась на усталость, слабость. И съ тѣмъ большимъ удовольствiемъ отсылали ее отдохнуть въ деревню.

— Голубчикъ, вы тамъ поправитесь, — говорила классная дама. — Деревня и свѣжiй воздухъ всегда хорошо дѣйствуютъ на дѣвушекъ. Но не совѣтую вамъ много читать. Въ особенности же избѣгайте современной грубой литературы.

Лиза дома все-же читала. Варвара Михайловна въ сущности была тѣхъ же взглядовъ, что и классная дама; однако, дома Лизу меньше стѣсняли.

Она помѣщалась въ нижнемъ этажѣ, въ угловой комнатѣ, издавна считавшейся ея дѣтской и прiятной тѣмъ, что выходила она въ паркъ, занесенный зимою снѣгомъ. Тутъ была у ней и ста-

// 136

рая лежанка, которую Маша натапливала на совѣсть; и кiотъ съ иконами, и лампадка — Лиза любила это. Комната прiобрѣтала нѣкую таинственность. Правда, ночью, когда метель гремѣла ставнями, становилось жутко — низъ дома занимали полуобитаемыя комнаты, чуланы, кладовыя. Но рядомъ, за стѣнкой, крѣпко и добросовѣстно спала Маша; это присутствiе бодраго существа поддерживало духъ. Однако, иногда ночью Лиза видѣла. Такъ разъ явилась къ ней Богоматерь, — но нестрашно, даже очень хорошо. И странно было потомъ проснуться, утромъ, въ сѣренькiй день, увидать черезъ окно липы въ бѣломъ снѣгу, галокъ, оравшихъ и перелетавшихъ съ вѣтки на вѣтку.

Когда Маша принесла ей теплой воды, Лиза, натягивая чулки, сказала:

— А мнѣ, сегодня, Маша, было видѣнiе!

Маша очень изумилась.

— Неужели правда? — спросила она, ставя кувшинъ на умывальникъ. — Что жъ вы видѣли?

— А такъ вотъ: въ дверяхъ, гдѣ ты вошла, Богородица. Очень явственно. У меня хоть сердце и шибко билось — даже я вспотѣла, но все видѣла. Какъ на иконахъ пишутъ, такая она и есть. Да. Только нашимъ не разсказывай, и вообще никому. Знаешь, какъ облако… въ такомъ сiянiи. А потомъ и страхъ у меня прошелъ.

— А она что?

— Мнѣ улыбнулась — и ужъ тутъ я не помню. Все пропало. Я, понятно, долго заснуть не могла.

Маша поразилась, что Лиза видитъ такiя вещи, и почувствовала къ ней новое уваженiе; тѣмъ болѣе, что сама она спала безпробудно и ѣла за четверыхъ.

Ростомъ она обогнала Лизу на полголовы, была шире въ плечахъ, и Лизины вещи ей никакъ не годились. Незамѣтно и она обращалась въ дѣвушку, и несмотря на здоровье и цвѣтущiй видъ, въ ней стала появляться застѣнчивость и смущенiе съ молодыми мужчинами.

Лиза повторила просьбу — никому не разсказывать.

— У насъ въ институтѣ есть дѣвочка одна, очень богомольная, — прибавила она: — такъ у нея на рукѣ даже знакъ, будто бы

// 137

отъ язвъ Спасителя. Знаешь, какъ распинали Его, такъ гвоздями ладони пробивали.

Маша, дѣйствительно, не разболтала. И господа не узнали о дочери этой подробности — она вызвала бы длинныя и сложныя наставленiя, которыя Лиза, конечно, выполнила бы по своей добросовѣстности; но, подобно большинству родительскихъ мѣръ, — врядъ ли это къ чему-нибудь привело бы.

И она вела обычную свою святочную жизнь: сидѣла съ ногами на диванѣ, читала романы, въ паркѣ каталась на конькахъ, по маленькому пруду, гадала съ Машей и Анной Сергѣевной, которая на эти праздники не уѣзжала. Но гаданье плохо выходило: на тѣни, отъ восковыхъ пятенъ, застывшихъ въ водѣ, получались какiя-то безформенныя груды.

Послѣ Новаго года Николаю Степанычу нанесъ неожиданный визитъ штабсъ-капитанъ Коссовичъ, очень богатый сосѣдъ, гвардеецъ; онъ жилъ въ Радищевѣ, верстахъ въ семи. Встрѣчались они въ земствѣ, но мало знали другъ друга, и Николай Степановичъ его не долюбливалъ за то, что онъ гвардеецъ; кромѣ того, въ Радищевской усадьбѣ былъ знаменитый биллiардъ. Николай Степанычъ считалъ себя знатокомъ этого дѣла, и его огорчало, что такой биллiардъ принадлежитъ человѣку, мало въ деревнѣ живущему, и, видимо, плохому игроку.

Коссовичъ, — въ мундирѣ, красивый, холеный, прiѣхалъ въ такое время, когда Николай Степанычъ еще долеживалъ свое дневное отдохновенiе, и когда вовсе не полагались гости. Варвара Михайловна занимала прiѣзжаго серьезно, съ достоинствомъ; ея видъ какъ-бы говорилъ: «хотя мой мужъ и не служилъ въ гвардiи, но мы не кто-нибудь».

Вышла и Лиза, скромно сѣла въ уголкѣ. Николай Степанычъ явился въ своей военной тужуркѣ, съ красной отъ лежанiй щекой, и сквозь дымчатые очки не сразу разглядѣлъ посѣтителя.

— Очень радъ-съ, — пробормоталъ онъ, — видѣть у себя сосѣда.

Коссовичъ бойко и живо заговорилъ, и сразу стало ясно, что разговаривать долженъ именно онъ, и, конечно, онъ разскажетъ все умнѣе и великолѣпнѣе другихъ. Лиза смотрiла на него — онъ производилъ странное впечатлѣнiе: казалось, въ разговорѣ онъ забьетъ всѣхъ; если сядетъ на лошадь, то лучше

// 138

всѣхъ проѣдетъ, если сражаться будетъ, то всѣхъ побѣдитъ; а во всемъ его обликѣ было что-то холодноватое. Ей вдругъ представилось, что онъ подойдетъ къ ней и скажетъ: «отправляйтесь туда, сдѣлайте то» — и у ней не хватитъ силы ослушаться.

Его угощали чаемъ съ коньякомъ, и тутъ выяснилось, зачѣмъ онъ прiѣхалъ: понявъ, что онъ настоящiй сельскiй хозяинъ, и лендлордъ, Коссовичъ рѣшилъ учредить союзъ мѣстныхъ сельскихъ хозяевъ для эксплоатацiи садовъ.

— У меня двѣ тысячи корней, — говорилъ онъ, блестя зубами. Мой садъ ходитъ по восьмисотъ. У васъ же, Николай Степанычъ, наберется и тысячу. Почемъ на кругъ? Четыреста? Я такъ и зналъ. Насъ обираютъ съемщики. Между тѣмъ, если бъ мы, землевладѣльцы, устроивъ кооперацiю, продавали яблоки въ Москвѣ сами, то, несомнѣнно, выручили бы вдвое.

Николай Степанычъ, тускло глядя на него черезъ очки, началъ что-то размазывать, но Коссовичъ, извинившись, быстро перебилъ, и заговорилъ о томъ, что, по его мнѣнiю, единственно и было правильно.

Лиза потихоньку вышла. Ей хотѣлось, чтобы Коссовичъ не обратилъ на нее вниманiя, но это не совсѣмъ удалось: бойко доказывая, что в Москвѣ на Болотѣ всегда можно самимъ продавать, онъ мгновенно и какъ бы дѣловито взглянулъ на Лизу, охвативъ ее взглядомъ всю. Ей стало неловко. Она ускорила шагъ.

Спустившись къ себѣ въ комнату, она застала тамъ Машу. Маша висѣла на подоконникѣ, и съ любопытствомъ разглядывала лошадей Коссовича, — пару на пристяжку въ маленькихъ санкахъ. У постромокъ возился Андрей Пермяковъ, высокiй, суховатый и крѣпкiй работникъ Андреевыхъ. Вышла неполадка въ шлеѣ; Андрея, какъ спецiалиста по всѣмъ деревенскимъ художествамъ, позвали помочь прiѣзжимъ.

Съ шиломъ въ рукѣ, въ папахѣ, онъ переставлялъ пряжку.

— Этотъ поправитъ, — сказала Маша. — У него рука такая. Теперь онъ санки осматриваетъ — все запомнитъ, какъ сработаны. А тамъ и нашему барину не хуже сдѣлаетъ.

Лиза улыбнулась.

— ! На него вѣдь гадала? Что, правда?

// 139

Маша притворно захохотала.

— На кой онъ мнѣ дался-то? Онъ женатый.

Лиза спросила: а понравился ли ей прiѣзжiй баринъ? Маша отвѣтила: очень красивый, хоть куда. Духами пахнетъ, и шинель бобровая.

— Вотъ, а мнѣ не очень нравится, — сказала Лиза задумчиво. Конечно, красивый… а все-таки что-то не очень.

Между тѣмъ въ столовой Коссовичъ продолжалъ увѣреннымъ тономъ доказывать справедливость своей мысли. Мысль, дѣйствительно, была правильная. Именно поэтому Николай Степанычъ сопротивлялся; его задѣвало, что прiѣхалъ гвардеецъ, и учитъ его хозяйству — его, Андреева, который полжизни дѣлалъ по-своему. И, барабаня пальцами по столу, холодновато поглядывая изъ-подъ очковъ, Николай Степанычъ не давалъ прочныхъ завѣренiй: онъ мычалъ что-то, въ серьезнѣйшихъ мѣстахъ вдругъ предлагалъ рюмку коньяку или бисквитику.

Коссовичъ понялъ, что съ этимъ неповоротливымъ старикомъ дѣла не сдѣлаешь.

Варвара Михайловна была любезнѣе и пригласила бывать. Когда онъ спускался внизъ, то встрѣтилъ Лизу и подумалъ, что онаъ очень мила, и что знакомымъ быть можно, хотя хозяева и скучны. Пермякову, державшему теперь лошадей и подсадившему въ сани, онъ далъ полтинникъ.

III.

Зимой Пермяковъ мало работалъ — какъ и вообще всѣ въ деревнѣ. Однако, нерѣдко что-нибудь строгалъ въ комнаткѣ по сосѣдству съ людской; чинилъ бочки, розвальни, всякую мелочь.

Пермяковъ былъ серьезный человѣкъ лѣтъ подъ тридцать, разумный, покойный и довольно важный. Жена его, Пелагея, истерическая женщина типа кликушъ — древняго россiйскаго типа — слѣпо его обожала. Она прiѣхала съ нимъ изъ другой губернiи, состояла здѣсь въ черныхъ кухаркахъ и страдала отъ холоднаго обращенiя мужа. Онъ не дѣлалъ ей ничего дурного, не билъ, не пьянствовалъ. Просто былъ онъ къ ней равнодушенъ. Сердилась ли она, волновалась, или плакала, Пермя-

// 140

ковъ неизмѣнно интересовался лишь своей столярной работой, а лѣтомъ и слесарной: исправлялъ косилки, жнеи, молотилки — радость и горе сельскихъ хозяевъ. Кромѣ того, съ большой выдержкой и какъ-бы систематичностью покорялъ женскiя сердца. Въ Лысковѣ за одну дѣвку его собирались бить. Но Пермяковъ считался весьма сильнымъ. Особенно крѣпки у него вышли руки; онъ вытаскивалъ гвозди изъ досокъ пальцами, аки клещами. Такъ что его и не побили.

Пермяковъ былъ первый мужчина, на котораго Маша обратила вниманiе. Ей нравилась его высокая фигура, твердая походка, суровость, строгая манера дЕржаться. Онъ, казалось, никого не боялся — ни уважавшаго его Николая Степаныча, ни барыни, ни стараго приказчика Ѳедотыча, который лѣтомъ цѣлые дни разъѣзжалъ верхомъ на бѣлой кобылѣ, такой же старой, какъ онъ самъ. Этотъ Ѳедотычъ, нѣкогда крѣпостной, былъ кривоногъ, шамкалъ, и ко всѣмъ приставалъ съ разными мелочами. Онъ цѣнилъ хозяйское добро и готовъ былъ за него перервать горло. Но Пермяковъ выслушивалъ его молча, равнодушно, и дѣлалъ по-своему.

По обычаю крестьянскихъ дѣвушекъ, когда ее поддразнивали, Маша будто бы сердилась и преувеличенно небрежно отвѣчала:

— Да чего я въ немъ не видала? Небось, у него жена есть, законная.

Но, конечно, это была лишь манера. Онъ безошибочнымъ чутьемъ зналъ, что нравится ей; гдѣ можно было — спокойно задѣвалъ, подставлялъ ножку, брызгалъ водой — пуская въ ходъ нехитрый и старинный арсеналъ деревенскихъ любезностей.

Когда настала весна, дѣятельность Пермякова расширилась. Какъ никто, своими желѣзными руками онъ спиливалъ сухiя вѣтки яблонь, липъ. Однажды, въ маѣ, Николай Степанычъ, въ бѣломъ кителѣ, военной фуражкѣ съ огромнымъ козырькомъ, опираясь на палку, вышелъ въ паркъ; тамъ былъ онъ непрiятно удивленъ обилiемъ дупелъ въ липахъ. Позвавъ Ѳедотыча, сказалъ:

— А? Липы-то? Въ дуплахъ стали… липы… Да, это нехорошо.

Ѳедотычъ стоялъ безъ картуза, на своихъ выгнутыхъ ногахъ.

// 141

Сѣдые волосы его бѣлѣли на обвѣтренномъ лицѣ. Слегка слезились глазки, изъ которыхъ одинъ глядѣлъ въ бокъ.

— Дѣйствительно, въ дуплахъ! Скажите, пожалуйста! — вздыхалъ онъ, точно былъ виноватъ, что липы состарились.

— А вѣдь можно бы ихъ знаешь… тово. Подштопать.

— Подштопать…

— Да… ну, задѣлать тамъ, дупла. Зашить.

— И конечно, можно, и разумѣется дѣло, — закивалъ Ѳедотычъ. — Это Андрею прикажу, онъ въ моментъ. Не оглянемся.

Николай Степанычъ согласился, что именно Андрею слѣдуетъ это поручить.

Въ тотъ же вечеръ Пермяковъ съ равнодушiемъ слушалъ Ѳедотыча, и сказалъ:

— Чего жъ ихъ штопать? Это для чего же надобно?

Ѳедотычъ разсердился.

— Для чего надобно! Надобно! Ка-акой Андрюшка! Баринъ приказалъ — и надобно. Желаютъ, чтобы дупелъ не было, — а онъ: для чего надоб-но!

Послѣднiя слова Ѳедотычъ произнесъ топорщась подражая, якобы, заносчивому и дерзкому тону Андрюшки.

Пермяковъ докурилъ цыгарку, очень ловко и точно сплюнулъ, и отвѣтилъ:

— Схожу къ барину, самъ поговорю.

Ѳедотычъ былъ разсерженъ. Это самоволiе, но онъ зналъ, что Пермякова не переупрямишь.

На другой день Пермяковъ подошелъ къ Николаю Степанычу и спросилъ:

— Баринъ, правда, надо дупла зашить?

Николай Степанычъ нѣсколько удивился.

— Да… вѣдь тебѣ Ѳедотычъ говорилъ?

— Говорилъ.

— Ну?

— Чего жъ ихъ зашивать? Пускай дупла и будутъ.

— Нѣтъ, ужъ нѣтъ, я сказалъ, чтобы зашить… это безпорядокъ.

Пермяковъ сумрачно отвѣтилъ:

— Хорошо, зашью.

Повернулся и ушелъ.

// 142

— Онъ способный столяръ, — замѣтила Варвара Михайловна: но грубоватъ. Впрочемъ, я его и вообще не одобряю. Это ловеласъ, безнравственный человѣкъ.

никакъ не сочувствовала.

Пермяковъ же, на-завтра, съ сумрачнымъ видомъ принялся штопать липы.

Въ этотъ день Лиза мыла голову, и Маша тащила ей ведро чудесной, ключевой воды, снизу отъ колодца, черезъ паркъ. Подставивъ лѣстницу, Пермяковъ взобрался по ней и теперь сидѣлъ верхомъ на суку, прилаживая пластырь.

Маша нѣсколько запыхалась, но выбрала остановку какъ разъ подъ этой липой.

— Вотъ, убью тебя сейчасъ, — сказалъ Пермяковъ: — какъ топоромъ отсюда шваркну, голову и пополамъ.

— За это ты въ Сибирь пойдешь.

Маша оправляла рукой волосы, и по ея раскраснѣвшемуся, оживленному лицу перебѣгали пятна свѣта — сквозь листву. Было видно, что она ничего бы не имѣла, если бъ Пермяковъ запустилъ въ нее чѣмъ-нибудь, разумѣется, не смертельнымъ. Такъ именно онъ и поступилъ — какъ въ подобныхъ случаяхъ поступаютъ завоеватели всѣхъ странъ и всевозможныхъ положенiй: швырнулъ обрѣзкомъ дощечки, и попалъ очень ловко, именно куда и целилъ.

— Погоди, ты, праликъ, портной!

Ковшичкомъ она быстро зачерпнула воды, размахнулась и обдала безъ сожаленiя. Теперь могла она быть увѣрена, что гдѣ-нибудь у бочки получитъ реваншъ, — ужъ обязательно онъ ее окатитъ, но не такъ, а полведеркой. Сейчасъ же, подхвативъ свое ведро, сочла она за лучшее отступить, и вдогонку крикнула:

— Смотри, портной, женѣ скажу, она тебѣ бока обломаетъ!

Но ужъ тутъ Пермяковъ могъ быть покоенъ: кто-кто, но не Маша помѣшала бы ему въ этомъ дѣлѣ.

Впрочемъ, именно лѣтомъ вопросъ о женѣ повернулся для него въ удобную сторону: тесть, старый столяръ Ивашка, носившiй за работой на головѣ шнурочекъ, изъ-подъ котораго клубились кудри вокругъ апостольской лысины — этотъ самый Ивашка потребовалъ Пелагею съ дѣтьми на родину, въ виду

// 143

отсутствiя рабочихъ рукъ. Пелагеѣ мало это улыбалось, но нельзя было ослушаться отца, человѣка серьезнаго, даже глубокомысленнаго, талантливаго столяра — и временами — запойнаго безумца. Проливъ хорошее озеро слезъ, забравъ дѣтей, съ сердцемъ, полнымъ тоски, она уѣхала, значительно развязавъ руки мужу.

Почти съ этимъ одновременно произошла небольшая перемена въ Машиной жизни: ушла женщина, работавшая въ молочной, на сепараторѣ. Ее некѣмъ было замѣнить, и Варвара Михайловна назначила туда Машу, дѣвушку, хотя и очень молодую, но толковую, и на которую въ нѣкоторыхъ отношенiяхъ можно было положиться.

Молочная, какъ нерѣдко бываетъ въ усадьбахъ, помѣщалась на отлетѣ, въ отдѣльной небольшой избѣ; въ темноватыхъ сѣняхъ — маслобойка, а въ комнатѣ дальше — небольшая машинка, привинченная къ столу; здѣсь отдѣляютъ сливки отъ молока, и тонкими струйками бѣжитъ изъ этой воронки въ одну сторону снятое молоко, въ другую — сливки. Здѣсь всегда пахнетъ кисловато, какъ въ дѣтской; очень любятъ это мѣсто мухи, и, вообще говоря, мало оно любопытно. Но для Маши представляло большiя выгоды.

Она дѣйствовала тутъ одна, безъ наблюденiя и контроля — правда, работа считалась нелегкой. На утренней зарѣ, при росѣ и золотѣющихъ облачкахъ вставать и итти на скотный, гдѣ въ полумглѣ коровы жуютъ спросонья, подмывать ихъ огромныя вымя и за розовые соски цѣдить въ ведро тонкими струйками молоко, слабо звенящее о металлическую стѣнку. Потомъ съ бабой Анисьей тащить на палкѣ ушатъ съ этой тепловатой, пахучей, какъ бы сырой жидкостью. До вечера будетъ оно стоять на холоду. Вечеромъ же снова удой, и уже тогда, въ сумерки, начинаетъ свою жужжащую музыку сепараторъ; по всей усадьбѣ слышно его мелодичное, немного странное гудѣнiе. Среди дня десятокъ разъ, конечно, сбѣгать въ господскiй домъ, на ледникъ, въ людскую, сдѣлать кучу крошечныхъ дѣлъ, которыя выходятъ какъ-то сами собой, бойко и живо, потому что — молодость, восемнадцать лѣтъ; потому что чувствуетъ она себя миловидной, привѣтливой; потому что тутъ же въ усадьбѣ что-нибудь масте-