В ТК РФ эта формулировка должна содержать более детальные гарантии и может быть сформулирована так: «Каждый имеет право на труд, то есть право на получение возможности зарабатывать себе на жизнь трудом, который он свободно выбирает или на который соглашается. Государство создает условия для обеспечения максимально возможной, полной, продуктивной занятости граждан путем обеспечения равных возможностей всех граждан в реализации своих способностей к труду, содействия органов государственной службы занятости в трудоустройстве граждан, в их профессиональной подготовке и переподготовке».
Такую норму необходимо включить в ТК РФ не в виде части принципа свободы труда, а в качестве отдельного, самостоятельного права на труд, сформулированного в отдельной статье. Что касается нормы о свободе труда, то ее целесообразно и в Конституции РФ, и в Трудовом кодексе сформулировать следующим образом: «Труд свободен. Каждый вправе свободно распоряжаться своими способностями к труду. Принудительный труд запрещается».
Примечания
*
ПРИРОДНЫЕ РЕСУРСЫ КАК ВСЕНАРОДНОЕ ДОСТОЯНИЕ
В КОНСТИТУЦИИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ: К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ
Рассмотрение природных ресурсов в качестве всенародного достояния в Конституции Российской Федерации (далее - Конституция) в научной юридической литературе активно оспаривается: представители науки гражданского права считают, что положение Конституции о природных ресурсах как основе жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории (ч. 1 ст. 9) является бессодержательной декларацией[135], примером применения в юриспруденции довольно невнятных, абстрактных экономических категорий, которые лишены юридического смысла и применимости[136] (причем некоторыми учеными такое использование экономических понятий в юриспруденции называется «конституционной традицией»[137]).
Сначала выделим, какие природные объекты следует называть природными ресурсами. В научной литературе на основе положений Федерального закона от 01.01.01 г. «Об охране окружающей среды»[138] выделяют следующие признаки отнесения тех или иных объектов к природным ресурсам: законодательное закрепление целевого их использования и наличие экономических критериев оценки. На основании этих признаков выделяют следующие объекты, которые являются природными ресурсами: земли, недра, поверхностные и подземные воды, атмосферный воздух, животный мир и другие организмы, леса[139].
Действительно, такая правовая категория как «всенародное достояние», в Конституции и действующем законодательстве отсутствует. В научной литературе также ощущается нехватка исследований, связанных с этим понятием в современных российских условиях. Так, только определяет дефиницию «национальное достояние»: национальное достояние он понимает в широком и узком смысле слова. В широком - оно характеризуется, во-первых, общественной значимостью как общего блага, так и направленностью на достижение публичных интересов, во-вторых, участием в процессе осуществления прав на национальное достояние субъектов публичной власти, прежде всего государства. В узком - национальное достояние представляет собой те ресурсы и права, которые народ (нация, население) оставляет за собой, не передавая все полномочия собственника на эти объекты публичным образованиям, оставляет право на непосредственное осуществление прав собственности на них и устанавливает непосредственные формы контроля за их использованием[140].
Положения ч. 1 ст. 9 Конституции определяют природные ресурсы довольно абстрактно - в качестве «основы жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории». Никаких упоминаний о «всенародном достоянии» в Конституции не содержится.
В то же время такое правовое явление, как «всенародное достояние», существует в современной России в правовых позициях Конституционного суда РФ, выраженных им в Определении от 01.01.01 г. [141]; Постановлениях от 7 июня 2000 г. [142], от 01.01.01 г. [143] и от 9 января 1998 г. [144], которые свидетельствуют об обратном: земля и другие природные ресурсы как основа жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории, представляют собой не что иное, как естественное богатство, ценность (достояние) всенародного значения; природные ресурсы должны использоваться в интересах Российской Федерации и ее субъектов, всех народов Российской Федерации.
На наш взгляд, указанное выше отношение представителей науки гражданского права к данной категории как к бессодержательной декларации обусловлено следующими причинами:
- сложившееся в советской юридической литературе представление о «достоянии» как о «антисобственническом» по сути своей явлении, а также представление о том, что «всенародное достояние» является синонимом государственной собственности, и этим исчерпывается все его юридическое содержание. Закрепление в том числе и на конституционном уровне возможности нахождения природных ресурсов в различных формах собственности (ч. 2 ст. 9 и ст. 36), по их мнению, превратило «достояние» в не имеющую юридически значимого смысла категорию, декларацию, которая не имеет никакого гражданско-правового смысла;
- по мнению цивилистов, вводя категорию «всенародное достояние», ее сторонники стремятся вывести природные ресурсы из состава государственной собственности: это как будто бы исключает возможность их приватизации и в целом произвольного использования по усмотрению публичной власти, а не по воле народа-собственника. Но ее практическое воплощение, по их мнению, опять-таки строится по привычным цивилистическим моделям, в которые она заведомо не вписывается. Ведь «народ в целом» в силу абстрактности, расплывчатости этой категории не может быть реальным субъектом отношений собственности: практически невозможно и нецелесообразно устраивать референдумы или плебисциты по поводу каждого случая использования конкретного объекта «всенародного достояния». В результате не остается ничего иного, как вновь признать государство (или, что то же самое, конкретные органы публичной власти) «выразителем воли и интересов народа», что, в свою очередь, неизбежно ведет к признанию государства субъектом права собственности на данное имущество[145].
Таким образом, представители гражданского права, следуя позиции, выработанной в советской юридической литературе, связывают понятие «достояние» только с категорией «собственность». Иного значения «всенародного достояния» они не признают и не видят.
Считаем, что после принятия Конституции существенным образом, качественно изменилась государственно-правовая реальность и сегодня ранее существовавшая цивилистическая категория «всенародное достояние» должна быть наполнена новым смыслом и подвергнута переоценке с позиций современного конституционализма.
На наш взгляд, положения ч. 1 ст. 9 Конституции безусловно предполагают, что природные ресурсы должны подпадать под особое правовое регулирование, представленное нормами как частного, так и публичного права.
В то же время представляется недопустимым отождествлять понятия «основа жизни и деятельности» («достояние») (которые согласно правовым позициям Конституционного суда РФ являются близкими по содержанию) и «собственность». На наш взгляд, с позиций современного конституционализма понятия «достояние» и «основа жизни и деятельности» гораздо шире понятия «собственность». Действительно, народ в качестве субъекта права собственности выступать не может, поскольку перечень таких субъектов четко указан в гражданском законодательстве. В то же время, как отмечает
в своем особом мнении к Постановлению Конституционного Суда РФ от 7 июня 2000 г. , народ может выступать субъектом публично-правовых отношений, в которых тот или иной объект объявляется как его достояние, как основа его жизни и деятельности.
Кроме того, он справедливо отметил следующее: характеристика природных ресурсов как основы жизнедеятельности народа является по своей сути и предназначению обоснованием для установления особенностей правового режима такого объекта, в том числе в части, касающейся прав собственности на него. Понятие «основа жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории» введено для того, чтобы подчеркнуть важность и уникальность природных ресурсов и тем самым установить для их собственника дополнительные ограничения в интересах общества. К таким ограничениям относятся прежде всего установление целевого характера использования природных ресурсов, обязанность поддержания их в надлежащем состоянии, эффективного использования, недопустимость или ограничение свободного распоряжения.
На правильность разграничения частноправовой и публично - правовой сторон применительно к природным ресурсам также указывает правовая позиция Конституционного Суда РФ, изложенная им в Постановлении от 01.01.01 г. . В данном Постановлении Конституционный Суд рассматривает землю в границах территории Российской Федерации в двух различных значениях:
1) как конкретный земельный участок - объект гражданских прав, который может быть передан в частную собственность;
2) как непосредственно землю (публично-правовую категорию), выступающую в качестве государственной территории РФ, передача права частной собственности на часть которой недопустима, поскольку иначе будет нарушен суверенитет Российской Федерации и ее территориальная целостность.
Кроме того, хотелось бы обратить внимание на правовую позицию, выраженную в Постановлении Конституционного Суда РФ от 01.01.01 г. [146]: в том числе исходя из положений ч. 1 ст. 9 Конституции при осуществлении правового регулирования оборота земельных участков законодатель обязан соблюдать баланс частных и публичных интересов на основе конституционного принципа пропорциональности (ч. 3 ст. 55 Конституции); сохранение целевого использования земельных участков является отраслевым правовым принципом, вытекающим именно из положений ст. 9 Конституции. Можно ли после этого назвать положения ч. 1 ст. 9 Конституции бессодержательной декларацией?
На обоснованность подобного подхода также указывают положения ст. 3 Водного кодекса РФ[147] и ст. 1 Земельного кодекса РФ[148], где водные объекты и земля являются объектами собственности и иных прав наряду с другими составляющими категории «основа жизни и деятельности человека»: они также выступают в качестве важнейшей составной части окружающей среды, среды обитания объектов животного и растительного мира, в том числе водных биологических ресурсов, как природных ресурсов, используемых человеком для личных и бытовых нужд, в качестве средства производства в сельском хозяйстве и лесном хозяйстве для осуществления хозяйственной и иной деятельности.
Таким образом, «основа жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории», не означает права собственности народа на данные природные ресурсы, а является лишь предпосылкой для установления дополнительных ограничений для их собственника в интересах общества, а также является публично-правовой категорией, которая обусловливает специальный правовой режим природных ресурсов.
Теперь несколько слов о соотношении данных ограничений с правом собственности в целом. Как отмечает , объективно ограничения права собственности необходимы в пользу социальных обременений собственника, поскольку по своей сути право собственности является неограниченным, полным правом[149]. Как отмечается в цивилистической литературе, вводимые из соображений публичного интереса ограничения собственности не означают уменьшения полного господства, охватывающего вещь целиком[150], не являются формальным препятствием к признанию за управомоченным лицом права собственности[151]. Как отмечает , в настоящее время для Российской Федерации в области природных ресурсов более характерны так называемые «технические ограничения», т. е. прямое изъятие из права собственности конкретных возможностей, ущемление полноты права собственности, при этом другие свойства собственности – абсолютность, исключительность, бессрочность и др. – не затрагиваются[152].
Кроме того, отметим, что в науке гражданского права всегда отмечалась специфичность природных ресурсов как объекта права собственности:
- земля, ее недра и другие природные ресурсы являются объектами природы, а не продуктами чьего-либо труда, и поэтому по справедливости не должны кем-нибудь присваиваться, следовательно применение понятия «собственность», а особенно «частная собственность» к природным объектам явно противоречит их естественной сущности и здравому смыслу[153];
- выделяет в особую категорию собственности «достояние» (в которую входят и природные ресурсы), которая не может быть персонифицирована, т. е. быть частной[154]. По своей природе она обречена на то, чтобы остаться государственной[155]. В результате развития общественных отношений «достояние» обособилось и обрело высокий социальный статус особого состояния собственности – приобрело специфическое социальное значение и в какой-то мере возвысилось над всей системой отношений частной и государственной собственности[156].
Этот ученый говорит о более широком понятии «бремя собственности в целом», которое означает ответственность собственника перед всем обществом, всеми людьми, а также то, что собственник, который обрел возможность абсолютного, исключительного обладания имуществом, в социальном, духовно-моральном отношениях обязан строго следовать принципу: его право не безгранично, оно ограничено своим предметом и общими правовыми началами[157]. Современный этап развития общества требует того, чтобы определенные объекты собственности, независимо от ее формы, получили признание в качестве публичных (получили публичную значимость)[158]. Это означает, что такого рода объекты не должны быть предметами вольного обращения по одному лишь произвольному усмотрению или по подсказке власти, делом одного только собственника; права пользования и распоряжения должны быть поставлены в четкие рамки в соответствии с принципами и нормами гражданского законодательства так, чтобы в полной мере учитывались бы права иных (кроме собственника) субъектов[159]. В современных условиях необходимо, чтобы при соблюдении всех законных требований права собственника не только соответствовали закону, но и получали легитимацию под углом зрения прочного государственно-общественного признания в отношении как утвердившихся в данном обществе принципов публичного порядка, так и морально-политической оценки со стороны населения[160].
- называет провозглашение природных ресурсов достоянием всего советского народа чрезвычайно прогрессивным законодательным принципом: установив его, государство, реализуя права собственника, установило публичную ответственность за рациональное использование природных ресурсов, их охрану и воспроизводство[161]. Цель установления этого принципа – интересы настоящего и будущего поколений. Данные объекты находятся в общедоступном, публичном пользовании всего общества, всех граждан[162]. Так, государство предоставляет недра в пользование частным лицам, но на возмездной и срочной основе с обязательством пользователей соблюдать определенные условия пользования объектом. Порядок, основания и объем вовлекаемых в эксплуатацию природных объектов должны обеспечивать публичные интересы как нынешнего, так и будущих поколений россиян[163].
Таким образом, правовая категория «общенародное достояние» применительно к природным ресурсам в современной правовой действительности существует (во многом благодаря интерпретационной практике Конституционного суда РФ), однако ее смысл существенным образом видоизменен по сравнению с советской правовой доктриной: она выступает в большей степени как публично-правовая категория, в качестве предпосылки для введения дополнительных ограничений для их собственника исходя из особой социальной значимости природных ресурсов и особой правовой природы права собственности на указанные объекты. Она не подразумевает наличия исключительной государственной собственности на природные ресурсы (однако, допуская возможность нахождения природных ресурсов в различных формах собственности (ч. 2 ст. 9), Конституция вместе с тем не обязывает к тому, чтобы природные ресурсы находились в этих различных формах собственности). На наш взгляд, как использование в современных условиях прежнего смысла, придаваемого «всенародному достоянию» советской правовой наукой в полном объеме, так и провозглашение ч. 1 ст. 9 Конституции в качестве бессодержательной декларации недопустимо и противоречит современному развитию природоресурсного законодательства в Российской Федерации и практике Конституционного Суда России.
Примечания
*
ИНСТИТУТ НЕОСНОВАТЕЛЬНОГО ОБОГАЩЕНИЯ КАК ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЮ ПРАВОМ ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ
Право частной собственности относится к числу основных прав граждан. говорит об этом институте как о «фундаменте статуса личности»[164]. называет данное условие рыночной экономики «основой подлинной независимости человека и его уверенности в завтрашнем дне»[165]. Важность соответствующей проблематики побудила Конституционный Суд РФ отойти от принципа «неторопливости» в высказывании мнения по доктринальным вопросам[166].
Охрана права частной собственности в одном из её проявлений суть закрепление в законодательстве ряда гарантий для частных собственников, позволяющих им беспрепятственно реализовывать свои права, а также защищающих их от незаконного изъятия собственности[167]. Такая охрана обеспечивается рядом федеральных законов, предусматривающих ответственность за посягательства на собственность в любых формах[168]. Наряду с этим актуальным представляется нормативное закрепление юридических процедур, пресекающих реализацию права собственности вопреки требованиям ст. 17 Конституции РФ, в частности в форме злоупотребления правом.
Понятие «злоупотребление правом» известно достаточно давно. Несмотря на римский афоризм «nullus videtur dolo facere, qui jure suo utitur», такой термин используется в законодательстве многих стран (начиная с французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г. и Германского Гражданского уложения 1896 г.)[169].
Не вызывает сомнений и возможность злоупотреблений правом частной собственности. В литературе, указывают, например, на злоупотребления при бесхозяйственном содержании культурных ценностей (ст. 240 ГК) либо жилого помещения[170], изъятии товара из обращения, которое привело к повышению цен[171]. приводит пример домовладельца, уничтожившего в отсутствие квартиранта часть дома (принадлежавшего домовладельцу на праве собственности), не добившись выселения иным способом[172].
В данной работе будет рассмотрен менее исследованный случай злоупотребления правом собственности, и обоснован механизм противодействия ему, включая восстановление нарушенных такого рода действиями субъективных прав.
Обязательства из неосновательного обогащения берут своё начало в римском праве в результате развитие взглядов на conditio sine causa, к которой стали относить ошибочный платёж долга, в действительности не существующего (condictio indebiti); передачу истцом ответчику определенной суммы денег или движимой вещи для достижения какой-либо цели впоследствии недостигнутой (например, передача денег в качестве приданого при несостоявшейся впоследствии женитьбе)[173]. В настоящее время они урегулированы главой 60 ГК РФ.
Терминологические толкования весьма удачно дает [174] и особых трудностей они не вызывают, однако ясность понятийного аппарата не всегда ведёт к надлежащему практическому применению института: кондикционные нормы используются «на всякий случай» и с достаточной степенью хаотичности, чтобы предполагать наличие проблем в функционировании института[175]. Вследствие этого и предлагается его понимание как средство противодействия злоупотреблению правом собственности.
Восприятие указанного явления как одной из форм злоупотребления правом собственности, при которой собственник может препятствовать истребованию у него неосновательно полученного или сбережённого ввиду отсутствия необходимых формальных оснований для этого, полностью согласуется с традиционными цивилистическими подходами. Действительно, при получении недолжного во владение приобретателя поступают вещи, определяемые родовыми признаками, смешиваясь при этом с аналогичными вещами его владения, причём если речь пойдет о деньгах, неопределимость, какие именно вещи кому принадлежат, приобретает почти абсолютный характер, дающий возможность злоупотреблять правом собственности и препятствовать изъятию на том основании, что его вещи изымать неправомерно, а, как известно, право следует за вещью, а не наоборот. Ещё более сложна ситуация сбережения, когда приобретатель может избавиться от имущественной обязанности, не совершая действий по её исполнению, за счёт другого лица, причём к третьему лицу претензий быть не может: оно приобрело имущество основательно, в счёт исполнения имущественной обязанности, и при этих обстоятельствах помочь потерпевшем может только кондикционный иск, ведь в незаконном владении собственника уже ничего нет, а та часть, которую он должен был уплатить, имеет правовое основание, и притязаний на неё у потерпевшего быть не может. В ситуации обогащения в результате неправового пользования следует рассуждать аналогичным образом.
На основании такого подхода нельзя не признать абсурдными заявления о том, что вследствие кражи, грабежа, обмана или административного произвола необходимо вести речь о возникновении неосновательного обогащения[176], так как даже из определения, содержащегося в УК РФ (примечание к ст. 158) ясно, что в этом случае законодатель верно определил виновные деяния как «изъятие» и «обращение» в чью-то пользу, а не в собственность. Соответственно и мерой ответственности, одновременно восстанавливающей имущественную сферу потерпевшего, является обязанность возместить убытки[177].
Заявленный подход позволяет разрешить и многие дискуссионные вопросы. Во-первых, следует признать, что предметом требования кредитора по таким обязательствам могут быть только вещи, определённые родовыми признаками. Это значит, что требования по спорам о таких вещах могут быть заявлены только посредством кондикционного иска, при котором вещь изымается независимо от добросовестности или недобросовестности приобретателя. Посредством такого иска ответчика лишают не чужого имущества, а прав на аналогичную часть его имущества[178]. (Поэтому формула «верни чужое», которой характеризует суть кондикционного обязательства
[179], в корне неверна, так как de iura ничего «чужого» ответчик не возвращает.) Наряду с этим действительно нейтрализуется возможность злоупотребления правом собственности в ситуации, когда виндикация невозможна.
Во-вторых, признание противодействия злоупотреблению правом собственности в качестве конституирующего элемента кондикционного обязательства можно проецировать и на проблему применения норм неосновательного обогащения к институтам, указанным в ст. 1103 ГК РФ, которую постарался разрешить Президиум Высшего Арбитражного Суда РФ в информационном письме «Обзор практики рассмотрения споров, связанных с применением норм о неосновательном обогащении». Однако не все авторы разделяют позицию ВАС по ключевым моментам данного обзора[180].
Наиболее дискуссионным является вопрос соотношения требований о причинении вреда с нормами о неосновательном обогащении. ГК РФ изначально предполагает самостоятельность данных обязательственных правоотношений и в п. 1 ст. 8 относит их к разным подпунктам – шестому и седьмому соответственно. Соответственно, исключительно субсидиарное применение норм об обязательствах из неосновательного обогащения ко всем обозначенным в ст. 1103 обязательствам признается в литературе и подтверждается судебной практикой[181].
Вместе с тем, , например, наглядно демонстрирует неосновательность разграничения обязательств из причинения вреда и неосновательного обогащения по принципу вины[182]. Однако считать предлагаемое им разграничение в зависимости от того, образуется ли на стороне правонарушителя имущественная выгода, теоретически обоснованным, также затруднительно: причинить вред с пользой для себя на практике вполне реально, и признавать «однородными подобные ситуации – значит признать, что нет разницы между двумя самостоятельными правоотношениями. Более конструктивным было бы разграничение отсутствия титула собственника и нарушения титула собственника. В первом случае лицо не совершает противозаконных действий (как было отмечено выше, оно может не совершать никаких действий), но его владение оказывается противоправным и нарушающим субъективное право кредитора по кондикционным обязательствам. Во втором случае происходит обогащение, изначально связанное с нарушением чужого титула, и здесь возможно требование реституции, виндикации, но никак не предъявление кондикционного иска.
О том, что нельзя заменительно применять нормы неосновательного обогащения к деликтным обязательствам под видом их субсидиарного применения, имеющего место в судебной практике, высказался Е. Перкунов, указывая, что возмещение вреда в натуре уже предполагает возмещение того, что было утрачено кредитором, но не того, что было получено лицом, причинившим вред[183]. Но практика ВАС не принимает данную точку зрения, что приводит к противоречиям и в упомянутом информационном письме. В заглавии его пункта 2 сказано, что требование из неосновательного обогащения может быть заявлено «и в случае причинения вреда», тогда как в мотивировочной части ВАС выступает за субсидиарное применение нормы[184]. На самом деле в представленном казусе никакого субсидиарного применения кондикционных норм не было: их применили вместо норм о возмещении вреда, и сложившийся прецедент лишь внёс путаницу в правоприменительную практику. Объяснение положения как «предоставления потерпевшему права выбора между иском о возмещении вреда и иском о возврате неосновательного обогащения в ситуации, когда причинение вреда сопровождается неосновательным обогащением причинителя»[185] также не отражает сути кондикционных правоотношений: случаи, когда потерпевшей стороне предоставляется на выбор несколько способов защиты, как правило, ясно указаны в Законе (например, в отношении розничной купли-продажи).
Нельзя согласиться также с мнением [186], интерпретирующего описанную ситуацию как конкуренцию общих и специальных норм, поскольку и кондикционные, и деликтные нормы следует рассматривать как специальные. Различие же состоит в том, что деликтные нормы обеспечивают защиту потерпевшего, когда его право собственности прямо нарушено, а кондикционные – противодействие возможным злоупотреблениям правом собственности, и в п. 2 информационного письма, где говорится именно о нарушении права собственности, надлежало применять положения ст. 1064 ГК. Как обоснованно иронизирует Е. Перкунов, в похожей ситуации при неуплате цены, указанной в договоре поставки, требовать возврата неосновательного обогащения в виде «сбережённых» покупателем средств никто пока не стремился[187].
Перкунова заслуживает внимания и в той мере, в какой она касается разграничения природы реституции и компенсации: в первом случае в пользу потерпевшего изымается только то, что было получено должником, либо его стоимость, а во втором – компенсируется всё, что потерял потерпевший в результате противоправных действий причинителя вреда. Следовательно, если в некоторых случаях цена иска будет равной размеру обогащения деликвента, оснований для применения иного способа защиты это не даёт, и поэтому заменой деликтных обязательств обязательства из неосновательного обогащения стать не могут, и остаётся признать, что сравниваемые институты должны применяться совместно только в случаях, оговорённых главой 60: п. 2 ст. 1104, предусматривающий дополнительную ответственность за ухудшение или недостачу имущества, произошедшие после того, как приобретатель узнал или должен был узнать о неосновательности обогащения, но не вернул последнее; п. 1. ст. 1105, говорящий об обязанности возместить убытки, вызванные последующим изменением стоимости неосновательно приобретённого имущества, если приобретатель не возместил стоимость немедленно после того, как узнал о неосновательности обогащения; ст. 1108, регулирующая порядок взаимных расчетов сторон при возврате необоснованно приобретённого имущества, а также при возмещении стоимости необоснованного пользования имуществом или услугами потерпевшего; ст. 1107, закрепляющая обязанность приобретателя возместить потерпевшему доходы, которые приобретатель извлёк или должен был извлечь с момента, когда узнал или должен был узнать о неосновательном обогащении[188]. Как мы видим, субсидиарное применение норм направлено опять же на стимулирование должника к отказу от злоупотребления правом и добровольное возвращение неосновательно приобретённого, т. е. мысли по-иному рассуждавшего автора также вписываются в рамки предлагаемой концепции.
Вместе с тем на примере п. 5 информационного письма корректно считать, что судебная практика подсознательно стремится исключить всякое злоупотребление правом. ВАС отошёл от буквального толкования соответствующей нормы с тем, чтобы неосновательно обогатившийся приобретатель не мог злоупотреблять правом. Поскольку, во-первых, деликтных обязательств не возникло; во-вторых, при виндикации истец получил бы вещи, непригодные к их функциональному использованию; в-третьих, субсидиарное применение норм о неосновательном обогащении, как уже говорилось, возможно только с момента, когда приобретатель узнал или должен был узнать о неосновательности обогащения, но не вернул последнее, и в-четвертых, деликвент мог использовать эти вещи и без осознания неосновательности, – ВАС справедливо заключил, что в данном случае имело место именно неосновательное сбережение.
Таким образом, заявляемый подход к пониманию кондикционного обязательства, на наш взгляд, позволяет, с одной стороны, унифицировать судебную практику, с другой стороны, он вполне соотносится с системой действующего законодательства, а также даёт правоприменителю возможность защищать интересы пострадавшей стороны, не прибегая к спорному толкованию правовых норм.
Примечания
*
ДЕМОКРАТИЯ И РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ В ДЕЙСТВУЮЩЕЙ
КОНСТИТУЦИИ РОССИИ
Среди важнейших положений Конституции Российской Федерации следует выделить положение о демократических основах российской государственности. Термин «демократия» встречается уже в Преамбуле и получает свое развитие в ст. 1 Конституции Российской Федерации, где говорится, что Российская Федерация есть демократическое государство.
Демократия (от гр. demos - народ + kratos - власть) – это в дословном понимании власть народа. В Советском энциклопедическом словаре дано следующее определение: «Демократия – форма государства, основанная на признании народа источником власти, его права участвовать в решении государственных дел в сочетании с широким кругом гражданских прав и свобод»[clxxxix]. По мнению Аристотеля, «демократией следует считать такой строй, когда свободнорожденные и неимущие, составляя большинство, имеют власть в своих руках…»[cxc]. Если следовать его мнению, то современную Россию нужно отнести не к демократии, а к олигархии, под которой тот же Аристотель понимал «такой строй, при котором власть находится в руках людей богатых и благородного происхождения и образующих меньшинство»[cxci].
По справедливому заключению профессора , «оба эти термина – «демократия» и «олигархия», - как поддержанные большинством народа, имеют равное право на уважение. Они противопоставляются лишь как формы политического режима, но нелепо считать, что какая-то из них лучше или хуже другой. Просто каждая соответствует определенному этапу общественного развития»[cxcii].
В то же время, как справедливо отмечает , власть в западных странах, как и в России, принадлежит богатому меньшинству. И когда это называется демократией, просто происходит подмена понятий.
Со времен Аристотеля и Афинской демократии прошло достаточно много времени, и современные ученые высказывают различные подходы к пониманию термина «демократия». Например, пишет, что «демократия есть такой строй и такой образ жизни, когда народ сам управляет своими делами – и государственными, и общественными. Над ним никто не должен стоять, считая народ лишь объектом управления»[cxciii]. Напротив, призывает отказаться от демократических иллюзий, потому что «миром правит меньшинство; и это касается всех сфер общественной жизнедеятельности, в том числе и тех, где есть иллюзия властвования большинства»[cxciv]. В то же время, считает , «демократия есть наиболее рациональный способ согласования различных интересов, по-видимому, наиболее справедливая из изобретенных к сегодняшнему дню форм государственной власти»[cxcv].
По мнению судьи Конституционного Суда , «доминирующее значение, особенно для практики правоприменения, имеют не представления, сложившиеся до или вне конституции, а нормативное выражение демократии в конституции, имея в виду также общие принципы права, как они отражены в основном законе»[cxcvi].
справедливо указывает, что «…Конституция закрепляет демократию не в смысле господства народа, основой которого могла бы быть его единодушная воля; речь идет о рациональной организации политического процесса и обеспечении политического единства народа в условиях многопартийности и плюрализма»[cxcvii].
В современной науке конституционного права под демократией понимают определенный политический режим.
Политический режим – это совокупность приемов и методов осуществления государственной власти, уровень гарантированности демократических прав и политических свобод личности в государстве. Политический режим может быть не только демократическим, но и антидемократическим: авторитарным, тоталитарным и т. д.
Демократический режим характеризуется такими признаками, как разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную, многопартийность, равные возможности для политических партий, политический плюрализм, реальные гарантии реализации прав и свобод человека и гражданина.
По мнению авторов Комментария к Конституции Российской Федерации, степень развития демократии зависит от количества избираемых органов власти и числа граждан, участвующих в выборах. В Российской Федерации к числу избираемых органов власти относятся Президент России, нижняя палата Федерального Собрания - Государственная Дума, законодательные (представительные) органы государственной власти субъектов Федерации, большинство органов местного самоуправления. Выборы проводятся периодически, на основе всеобщего равного, в основном прямого избирательного права, выдвижение кандидатов на выборные должности осуществляется на альтернативной основе. При выборах применяются в различных сочетаниях мажоритарная и пропорциональная избирательные системы. С этих формальных позиций Российская Федерация может считаться демократическим государством[cxcviii].
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 |
