Мой помощник Карсыбек (стр. 2 )

И на этот раз мать не спустила Омару его упрямства. Строго посмотрев на него, она повто­рила свое требование. Омар пальцем не шевель­нул. И тут же был отправлен в угол. Ну и ревел же он! Но никто не обращал на него внимания: реви сколько влезет, пожалуйста!

Потом пришел мужчина в кожаном пальто — Ильяс Жаркенов, начальник станции. Оказалось, что он муж Елены Петровны и отец Сони и Омара.

— Привет, молодой человек! — обратился Жаркенов к Карсыбеку. — А ты молодец! Я при­метил тебя, когда ребята разгружали платфор­мы. За троих старался!

Начальник понравился Карсыбеку. Такой ве­селый, разговорчивый и ласковый! Ну, совсем, совсем не похож на начальника!

Когда Ильяс спросил, почему Омар хнычет, а мать объяснила ему, за что наказан сын, он по­грозил малышу пальцем и добавил:

— Правильно, так тебе и надо!

И это очень понравилось Карсыбеку.

Так он подружился с семьей Ильяса Жаркенова — с ласковой Еленой Петровной, с рыжей Соней. Она оказалась настоящим товарищем. Но о ней речь впереди.

4

Теперь поезда все чаще останавливались на Степном разъезде. Приезжали новые люди, при­возили с собой разные машины, сборные дома, цемент, кирпич, бревна, доски, шифер, грузови­ки, подъемные краны, разную домашнюю утварь.

Люди жили в вагонах и строили дома, скла­ды, клали запасные пути. А невдалеке от разъезда взрывали землю, схваченную первыми мо­розами. В котловане закладывался фундамент большого здания.

Так продолжалось всю зиму.

Дико выли бураны, грозно висели над разъ­ездом суровые снеговые тучи, все вокруг было завалено сугробами, дули ветры, сшибавшие че­ловека с ног, а люди трудились, невзирая на метели и трескучие холода.

Карсыбек прибегал домой и без умолку рас­сказывал матери, что он делал с другими ребята­ми, и обо всем, что видел на разъезде. Хайжан слушала его внимательно. Она сама дружила с русскими. Да и у Сабита Табанова, ее мужа, бы­ло много друзей среди казахов, украинцев и рус­ских, работавших на разъезде и в колхозах.

Рассказав все по порядку, Карсыбек отпра­шивался у матери и снова убегал, а возвращал­ся поздно, когда семья укладывалась спать. Вна­чале мать журила Карсыбека за то, что он никогда не бывает дома, но потом, поняв, что ничего худого сын не делает, а, наоборот, многому учит­ся, успокоилась и охотно отпускала его из дома.

Весь день Карсыбек с новыми своими друзь­ями либо наблюдал за тем, как работали люди, строя станцию и поселок, либо помогал им.

Долговязый Тентекбай командовал ребятами, отдавал приказы направо и налево, громче всех кричал и старался как можно чаще попадаться на глаза начальнику станции...

Карсыбек заметил, что, заставляя других ре­бят работать, сам Тентекбай бездельничает. Од­нако ребята слушались его, потому что реши­тельный тон Тентекбая нравился Ильясу Жаркенову. Начальник станции шутливо называл Тентекбая командиром дружины и своим «заме­стителем» по ребячьей части.

Тентекбай этим гордился, и хвастовству его не было конца. Побаивался он только Соню. Не потому, что она была дочерью начальника стан­ции, а потому, что осаживала Тентекбая всякий раз, когда тот начинал особенно задаваться.

Тентекбай частенько был просто невыносим. Вы спросите, почему? Дело в том, что отец и мать Тентекбая умерли, когда он был совсем маленьким. Тентекбая взял к себе дядя. Вместе с ним Тентекбай приехал на разъезд. Дядя рабо­тал шофером, и его никогда не было дома. Часто и в выходные дни он уезжал в далекий рейс. Ну, кто мог воспитывать Тентекбая? Правда, он мог бы дружить со всеми ребятами, но слишком уж много было в его характере самолюбия. К сожалению, Елена Петровна не догадалась узнать, как живет Тентекбай. Да и от ребят он скрывал, что жизнь его, в общем-то, неважная.

Одним словом, так вот было, и Тентекбай, вместо того чтобы признаться, как ему одиноко хранил молчание. Вероятно, еще и из гордости.

Ничего не зная о жизни Тентекбая, Соня из­водила его насмешками, а он терпел. Эта длинноногая девочка работала прилежнее всех, а в играх всегда оказывалась заводилой.

Карсыбек уже давно перестал удивляться то­му, что делалось на Степном разъезде. Да ведь и невозможно всегда удивляться, хотя каждый день приносил с собой что-то новое. То появлялась бетономешалка, и ребята окружали ее, на­блюдая, как ловко она работает, заменяя труд многих людей. То приходили странные на вид дорожные машины, и шоферы объясняли ребячь­ей команде, зачем они нужны. То выгружали грузовики, да такие громадные, что каждое коле­со было в рост долговязого Тентекбая!

Ближе к весне пришел на разъезд энерго­поезд и осветил электричеством весь поселок. Маленькая электростанция, которая раньше слу­жила для освещения разъезда и качала воду в водонапорную башню, уже не могла давать столько энергии, сколько теперь требовалось.

Поселок за зиму так разросся, что главная улица протянулась почти до самого семафора, а следом появлялись новые улицы и переулки. По­строили баню, столовую, почту, сберегательную кассу и множество всяких других жилых и слу­жебных домов. Но школы не было.

Карсыбек спросил как-то Елену Петровну:

— А когда же будет школа?

Елена Петровна сказала ему, что школа здесь пока не нужна.

— Понимаешь, рабочие, которые расширяют станцию, — временные жильцы. Они сделают свое дело и уедут вместе с семьями строить стан­ции и класть пути в других местах. А ребят у по­стоянных рабочих мало. Вот когда сюда приедут люди пахать целину, тогда и школу построят, И для детей целинников и для вас.

Во второй раз Карсыбек слышал о целине, но спросить, что это такое, забыл.

начала заниматься с детьми. К тому времени ее семья переехала из вагона в новый дом.

Ох, и нравился он Карсыбеку!

Светлый, нарядный, везде висят чистые-чи­стые, искусно вышитые занавески, на полу в сто­ловой красивый ковер, на столах клетчатые, раз­ноцветные скатерти. И каких только вещей не было в том доме... Например, на тумбочке стоял телефон...

Соня сказала важно:

— Начальник не может жить без домашнего телефона! Вдруг надо срочно вызвать его...

Карсыбек видел телефон в старом служебном помещении разъезда. Но тот был совсем другой, неуклюжий какой-то. А этот маленький, чернень­кий и блестящий. Снимешь трубку — и что-то в ней заноет-заноет. не велела трогать телефон. Особенно доставалось за это Омару. Он то и дело норовил снять трубку. Непоседлив был малый, что и говорить.

Соня часто заводила патефон, и играл он так приятно, что просто не наслушаешься. Потом она показала Карсыбеку красивый ящик со всякими непонятными кнопками.

Вот Соня вынула какую-то штучку со шнур­ком и сказала, чтобы Карсыбек спел какую-нибудь песенку. Карсыбек немного поломался, по­том запел, а Соня держала штучку почти около его рта. Когда Карсыбек окончил петь, Соня убрала штучку (вы догадываетесь, конечно, что это был микрофон), снова повернула какую-то рукоятку, нажала белую кнопку, в ящике что-то зашипело. Соня еще раз нажала кнопку, и Кар­сыбек услышал свой голос! Первый раз в жизни. И откуда? Из ящика! Он даже чуть-чуть отодви­нулся от него.

Соня рассмеялась и сказала:

— Ведь это магнитофон, дурачок!

А откуда Карсыбеку было это знать? Вот глу­пая девчонка, право...

За зиму Карсыбек начал бегло говорить по-русски, но привычка к родному языку все-таки была сильнее. Думал Карсыбек по-казахски, а когда ему приходилось говорить по-русски, он сначала в уме (сам, конечно, того не понимая) переводил нужную фразу с казахского языка на русский, а уж потом произносил ее вслух.

Правда, для этого ему требовались считан­ные секунды, но говорил он медленно, запинаясь, часто коверкая слова.

Елена Петровна и Соня никогда не смеялись над ломаной речью Карсыбека. А когда увалень Омар начинал хихикать, мать гневно обрыва­ла его.

Тентекбай втайне очень завидовал тому, что Карсыбек так быстро стал своим в доме началь­ника станции. Он тоже мог бы бывать здесь так же запросто, как и другие дети. Но он был занос­чивым, самолюбивым и все ждал особого пригла­шения...

Елена Петровна никого к себе не приглашала, а тех ребят, которые бывали у нее и занимались вместе с Соней, она встречала так же ла­сково, как и Карсыбека.

Она радовалась тому, что Карсыбек очень хо­чет учиться, слушает ее со вниманием и добро­совестно учит уроки.

А Тентекбай делал вид, будто он занят на строительстве и ему не до ученья... Он не пропу­скал ни одного случая, чтобы поиздеваться над «ученым» Карсыбеком. Особенно, когда тот на­чинал говорить с детьми на русском языке. Тен­текбай высмеивал его неправильную речь, а Кар­сыбек сердился. И не раз ему приходилось напрягать всю волю, чтобы не отдубасить хоро­шенько Тентекбая... Но он понимал, что тот сильнее его, и прятал обиды в карман.

До поры до времени, конечно.

Так шла зима: в играх и занятиях. Карсыбе­ку все больше нравился дом начальника станции, сам Ильяс Жаркенов, ласковая и требователь­ная, добрая и суровая Елена Петровна. Особенно по душе была Карсыбеку решительная и прямо­душная Соня. Они стали неразлучными друзья­ми, что тоже вызывало ярость со стороны Тентек­бая. Ведь она крепко недолюбливала этого заносчивого паренька и ничего ему не спускала. Тентекбай злился... и помалкивал.

Да ну его!

Карсыбек тем временем перенял от русских ребят много такого, чего не знал, но хотел знать и вот наконец узнал.

Книжек у Сони была целая куча. Читала она не слишком хорошо, потому что только что пере­шла во второй класс. А Омар едва-едва знал буквы, да и то не все. Но он тоже хотел учиться. Ладно, учись. Однако он был лентяй, каких по­искать. Засадит его мама писать палочки — Омар подопрет щеку языком, пыхтит, сопит, ёрзает на месте, а палочки то влево кланяются, то вправо бегут, точно их ветер подгоняет, то чуть ли не падают... Зато рассматривать картин­ки в книжках и слушать Соню, когда та объясня­ла их, Омар очень любил.

Так Карсыбек узнал, что есть на нашей земле много больших-пребольших городов, кроме Мо­сквы. Увидел он портреты разных великих и зна­менитых людей, с удивлением рассматривал го­ры, бродил вместе с Соней по долинам широких и полноводных рек, побывал на морях и в океа­нах, на разных островах.

Услышал он еще, что, кроме коров, овец, вер­блюдов, лошадей, собак и кошек, водятся на зем­ле такие громадины, как, скажем, слоны, жира­фы, бегемоты и прочие звери. О них Карсыбек понятия-то не имел!

Иногда по вечерам Елена Петровна читала ребятам сказки и маленькие рассказы, объясняла им то, чего они не понимали. И не было у нее слушателя более прилежного, чем казахский мальчик, выросший в степи.

Узнал Карсыбек и то, что люди едят не толь­ко мясо. Есть много и других вкусных вещей. Полюбил он русские щи, гречневую кашу. А вот к свинине не мог привыкнуть. В доме отца ее не ели. Да и не понимал Карсыбек, что вкусного на­ходят люди в этом жирном мясе. Как-то Елена Петровна, заметив, что Карсыбек отказывается от свинины, сказала ему:

— А вот попробуй эту колбасу.

Карсыбек очень любил приготовляемую матерью копченую колбасу к а з ы. А такую колба­су никогда не видел. И попробовал. Однако, вкусно!

Елена Петровна тогда не сказала ему, что эта колбаса сделана из свинины, и, только когда Карсыбек привык к ней, объяснила, как и из ка­кого мяса она делается. Карсыбек понял, что и свинина — мясо вкусное.

Но какой бы вкусной ни казалась ему рус­ская еда, как ни мягок был диван, на котором ребята, набегавшись за день, засыпали часом, — все-таки мясо, кумыс и чай с молоком были для него несравненно более вкусными. «В гостях хо­рошо, а дома лучше...»

Зима между тем подходила к концу, а на разъезде и вокруг работали с еще большим напряжением.

В феврале начали прибывать сюда тяжелые составы. Везли они тракторы, плуги, сеялки, ком­байны, бензовозы, какие-то еще машины, нико­гда не виданные ребятишками. Целые горы лес­ных материалов сваливали около насыпи. Груды цемента, кирпича, досок, шифера возвышались там и здесь. А составы всё выбрасывали из ваго­нов и с платформ новые машины, тонны строи­тельных материалов, палатки. Все это не умеща­лось в бесчисленных складах, которые выраста­ли на разъезде, как грибы, и под временными на­весами, видневшимися вокруг... Много тракторов и других машин стояло под открытым небом.

Впрочем, теперь люди не беспокоились за их сохранность. Зима уходила прочь. С юга подули теплые ветры, и, хотя еще бушевали изредка бу­раны и снег лавинами обрушивался на Степной разъезд, все предвещало скорую весну.

А для Карсыбека зима пролетела так, как будто ее и не было. Совсем-совсем по-другому жил он эти месяцы. В прошлые годы все вокруг заваливало снегом и на улицу не выйти. Да и вы­ходить не хотелось. Всё те же ребячьи лица, всё те же игры и разговоры, и поезда с углем так утомительно похожи друг на друга...

Карсыбек оглянуться не успел, как солнце на­чало припекать все сильнее, таял снег, и Черная речка вышла из своих берегов.

Теперь с верхушки водонапорной башни, ку­да иногда забирались Карсыбек и Соня, были видны огромные степные пространства, залитые вешними водами. Это Черная речка разливалась так могуче. А в засушливое лето она текла в сво­ем русле едва приметным ручейком.

И вот настали дни, когда жизнь в степи раз­лилась так же широко, как полые воды, и все здесь стало совсем-совсем по-другому.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

о том, как Карсыбек узнал наконец, что такое целина, и как

подружился с одним человеком, который построил школу

1

Началось-то, собственно говоря, с пустяков. Как-то под вечер шел Карсыбек вдоль железно­дорожной насыпи и увидел машину «ГАЗ-69».

Карсыбек к тому времени уже знал все марки машин. Этот вездеход был ему тоже знаком. В такой же машине ездил главный инженер стройки, что велась невдалеке от разъезда. Что такое «главный инженер», Карсыбек, конечно, не понимал. Одним словом, начальник.

И вот стоит точно такая же машина, а рядом с ней человек в дубленом полушубке, высокий, с небольшой русой бородкой, с глазами ясными и задумчивыми. Он смотрел куда-то вдаль, лицо его дышало покоем, тихая улыбка бродила под густыми усами.

О чем он думал, облокотившись на крыло ма­шины? Кто знает!..

Перед ним лежала степь. Кое-где поблески­вали озерца вешней воды, а вокруг еле шевелил­ся, потрескивая, прошлогодний ковыль, из-под которого вылезала на свет густая весенняя про­зелень.

Карсыбек не преминул остановиться возле машины и полюбоваться ею. На шоферском ме­сте, как он приметил, никого не было. Карсыбек подумал, что этот бородатый — наверно, води­тель, который ждет своего-начальника.

— Здравствуй, мальчик, — добродушно ска­зал бородатый, заметив Карсыбека. — Ты здеш­ний?

Карсыбек хотел было ответить своим привыч­ным «ага», но, вспомнив наставления Елены Петровны, проглотил проклятое словечко, то и дело срывавшееся с языка, и мотнул головой.

— Этот разъезд называется Степным? Или я ошибся и сбился с пути? — продолжал свои рас­спросы бородатый человек.

Карсыбек сказал, что этот разъезд как раз и есть Степной.

— Ну хорошо, — с облегчением произнес бо­родатый. — Найти вас — все равно что искать иголку в стоге сена... Послушай, а ты не знаешь, где тут Черная речка?

— Да вот она! — Карсыбек показал в ту сто­рону, где речка делала крутой поворот.

— Замечательно! — с живостью заметил бо­родатый. — Значит, я не ошибся. — И снова об­ратился к мальчику: — Мне надо отыскать на том берегу Черной речки развалины старого ка­захского становища. Оно называется «Тихий Угол». Я проплутал весь день, разыскивая ваш разъезд. Очень устал, но мне хочется сегодня же доехать до того места. Не знаешь ли ты, где это урочище?

— Тыныш-Бурыш? Конечно, знаю, акса­кал[1], — с готовностью откликнулся Карсыбек.

— Может быть, проводишь меня туда?

— На машине? — Глаза Карсыбека забле­стели.

— Не пешком же!

Карсыбек много раз бывал с отцом около уро­чища Тыныш-Бурыш, которое этот человек на­звал по-русски «Тихим Углом». В том месте бы­вало особенно много диких уток.

— Пешком туда идти долго, — заметил Кар­сыбек, боясь, как бы бородатый не передумал.

— Понимаю. Но сколько примерно?

— Когда солнце бывает вон там, — Карсы­бек показал на край неба чуть повыше земли, — мы с отцом подходили к урочищу.

— Так-так... Значит, часа два с половиной. То есть около пятнадцати километров... Ну, поедем?

Еще бы! Какой же мальчишка откажется прокатиться в машине, в которой ездят только начальники! Карсыбек даже удивился этому не­лепому вопросу.

— Только дело в том, — сказал бородатый, — что я хочу там заночевать и на разъезд вернусь завтра к обеду. Пойдем к тебе, я попрошу мать и отца отпустить тебя со мной. Я директор совхо­за, понимаешь?

Директор? Хм! Карсыбек не понял, что это такое, но одно для него стало ясно: человек вовсе не шофер, а тоже какой-то бородатый начальник.

— Да, аксакал, — поспешно согласился Кар­сыбек, и они пошли к нему домой.

Директор сказал Хайжан, кто он такой, куда едет, и попросил отпустить с ним сына, ручаясь, что накормит его. Спать Карсыбек будет в теп­лой машине, а завтра он доставит его домой здо­ровым и невредимым.

Мать согласилась, и Карсыбек, опередив бо­родатого начальника, со всех ног помчался к ма­шине.

Поворчав для порядка, мать занялась свои­ми делами.

Хайжан привыкла к отлучкам Карсыбека, и они перестали беспокоить ее. Ей нравилась его дружба с русскими детьми. Елену Петровну, ко­торая так ласково относилась к ее сыну, учила его и прививала ему все хорошее, она тоже по­любила и приглашала жену начальника станции к себе в гости.

Итак, пока мать Карсыбека добродушно вор­чала, сам он, приплясывая от радости, мчался к машине и подбежал туда совсем запыхавшийся. За ним медленно шел бородатый человек. Он по­стоял у машины, посматривая вдаль, на степь, расстилавшуюся перед ним, освещенную лучами предвечернего солнца.

— Так поедем? — спросил Карсыбек, пере­водя дыхание.

— Ну конечно! — Бородатый человек улыб­нулся широко и ясно: — Здоров ты бегать, вижу! Ладно, садись рядом. — Он выбросил па­пиросу, сел в машину, завел мотор. Шлагбаум поднялся, машина переехала через рельсы, по­том мост через реку и покатила по степи.

Карсыбек показывал, где надо ехать, борода­тый вертел баранку и поворачивал машину туда, куда указывал маленький проводник.

Черная речка, протекавшая в глубоком русле с крутыми, обрывистыми берегами, то появля­лась слева, то исчезала из виду.

— А зачем вы сюда приехали, аксакал? — нарушая молчание, робко спросил Карсыбек. К великой его досаде, бородатый человек никуда не спешил, и машина еле плелась по степи. А Карсыбек так любил быструю езду!

— Я приехал на целину, — последовал крат­кий ответ.

В третий раз Карсыбек слышал это слово. Он уже успел забыть его, и вот незнакомец снова на­помнил ему разговор с заносчивым Тентекбаем, а потом с Еленой Петровной.

— А что такое целина?

— Ты не знаешь? — Незнакомец, судя по то­ну, был очень удивлен.

— Нет.

— А сколько тебе лет?

— Скоро перевалит на второй десяток! — горделиво заявил Карсыбек. Это он слышал от Тентекбая, которому в том году исполнилось одиннадцать лет.

Бородатый так и покатился со смеху.

— Когда же это случится? — отдышавшись, спросил он.

— Через месяц. — Карсыбек обидчиво под­жал губы. Что тут смешного? Странно...

— И ты никогда не слышал о целине?

— Один парень как-то сказал, что будет, целина, но что это такое, он не знал, а я забыл спросить.

— Как тебя зовут?

— Карсыбек Табанов, аксакал.

— Милый Карсыбек, да ведь ты живешь на целине, и по целине мы едем с тобой!

Карсыбек с раскрытым от удивления ртом уставился на незнакомца.

— По целине? — переспросил он.

— Ну ясно!

— Да ведь это же пустыня! Так говорил отец.

— Правильно. Почти пустынная и почти ни­кем не паханная степь. Ты видел, как пашут землю?

— На картинке. Там такая машина... трак­тор... Их столько к нам навезли! И там еще мно­го других машин.

— Это мои тракторы и машины.

— Все ваши? — Карсыбек так и ахнул. Вот так начальник!

— Ну, не мои лично, а того совхоза, который тут будет.

— Где будет?

— Да вот здесь же, на целине. Может быть, ты не знаешь, что такое совхоз?

Карсыбек честно признался, что этого он то­же не знает.

— Совхоз? — переспросил Карсыбек. О кол­хозах он слышал, хотя тоже вряд ли понимал до конца, что это такое.

И Матвей Иванович объяснил ему:

— Может быть, тебе трудно будет понять, но попробуем. Вся земля у нас принадлежит не от­дельным людям, а государству. Вот колхоз, скажем. Государство дало каждому колхозу необходимое количество земли в вечное пользование. И колхозники трудятся на ней. Что они получают за труд? Часть хлеба, овощей и прочих продук­тов, которые распределяются среди всех колхоз­ников, когда урожай снят, когда колхоз выпол­нит свои обязательства перед государством, обес­печит себя семенами на будущее и средства­ми на расширение хозяйства и на улучшение его. Часть денег, которые колхоз получает от прода­жи продуктов, тоже раздается колхозникам. А в совхозе земля государственная, и люди, которые работают на ней, получают каждый месяц зар­плату. Ну, как рабочие... Ведь твой отец получает зарплату. Так и в совхозе.

Это Карсыбек знал. Его отец был рабочим. Два раза в месяц он приносил матери деньги и говорил:

«Вот зарплата за полмесяца, Хайжан».

И мать очень берегла эти деньги, потому что отец зарабатывал их, пропадая на своем участке весь день.

Карсыбек кивнул головой в знак того, что по­нял, хотя, конечно, понял далеко не все. Напри­мер, государство... Что это такое? Но решил рас­спросить об этом Елену Петровну. Уж она-то все знает!

Помолчали. Карсыбек сказал:

— А кто вас послал сюда?

— Партия.

Партия! Карсыбек часто слышал это слово. Отец иногда уходил вечером из дома и говорил матери:

«Хайжан, я ухожу на открытое партийное собрание».

А Соня показала Карсыбеку портрет человека с очень умными глазами, высоченным лбом и ры­жеватой бородкой. Карсыбек, конечно, знал, что Владимир Ильич Ленин — создатель и вождь партии.

Елена Петровна объяснила тогда же, что партия — это множество людей, самых преданных Родине. Всегда и во всем они должны быть примером другим людям — и в работе и в жизни вообще.

«Тех, кто в партии, — сказала дальше Еле­на Петровна, — зовут коммунистами. И они живут и работают так, как их учил Ленин. А Ленин хотел добра для всех, кто трудится и зарабаты­вает хлеб своим трудом. Ну, кто, например, стро­ит дома, железные дороги, пашет землю или кто сочиняет книжки, пишет музыку...»

— Про партию я все знаю! — горделиво за­метил Карсыбек, а незнакомец улыбнулся в ответ. — Это нам рассказывала Елена Петровна.

— А кто она?

— Сонина мама. Ну, там еще Омар лентяй. И начальник станции, товарищ Жаркенов.

— А-а, Ильяс Жаркенов! Его я знаю. Он пе­рестраивает для нас разъезд.

— А как вас зовут, аксакал? — спросил Кар­сыбек.

— Матвей Иванович. А фамилия моя Хижняков. А твоя?

— Я уже сказал: Табанов.

— Прости, не расслышал. Так будем знако­мы, товарищ Табанов?

— Очень приятно, — вежливо сказал Карсы­бек; этому его тоже научила Елена Петровна. — Скоро мы приедем.

Проехали еще километра два, и Карсыбек крикнул:

— Поворачивайте направо! Вон там Тыныш-Бурыш.

Матвей Иванович повернул направо. Метрах в трехстах на берегу реки виднелась груда кам­ней, неведомо как попавших сюда. Ученые люди говорили, что эти камни — остатки очень древне­го человеческого поселения.

Матвей Иванович вышел из машины, за ним — Карсыбек.

С запада потянуло прохладой, солнце сади­лось огромным красным шаром и окрасило небо в разные цвета. Каждую секунду они менялись и расплывались в бездонной глубине.

2

Они набрали большую кучу прошлогоднего камыша, сухого и ломкого. Матвей Иванович приготовил все для того, чтобы зажечь костер, потом вынул из машины две железные палки с рогульками на конце, воткнул их в землю, поло­жил поперек рогулек еще одну палку, наполнил котелок и чайник водой из речки. Она бесшумно несла свои воды, а кое-где в изгибах русла еще лежал плотным слоем снег. В этих местах он иной раз тает только в июне.

Карсыбек, уже почувствовавший волчий аппе­тит (ел он рано утром) и думавший только о том, чем его накормит Матвей Иванович, был непри­ятно разочарован, когда тот сказал:

— А сейчас мы отъедем еще километров на десять от этого места, ладно?

— Зачем?

— Мне нужно, — неопределенно ответил Матвей Иванович. — Ты найдешь дорогу обратно?

— Да, если поедем прямо или вдоль речки.

— Нет, я хочу отъехать от речки. И по­дальше.

Они ехали молча минут двадцать. Матвей Иванович остановил машину и обратился к Карсыбеку:

— Ты посиди, я сейчас приду. Не боишься? Карсыбек потряс во тьме головой. Вот еще, бояться! Да что он, девчонка какая-нибудь? Сколько раз в такой же кромешной тьме он бы­вал с отцом в местах более глухих и часами, лежа на земле, наблюдал, как светят звезды над степью.

— Нет, — решительно сказал Матвей Ивано­вич. — Мне жаль оставлять тебя одного. Пойдем со мной.

Они отошли шагов пятьдесят. Карсыбек обер­нулся. Машина как бы растаяла в темноте ночи.

Матвей Иванович шагал по степи минут де­сять, потом остановился и сказал почему-то ше­потом:

— Теперь помолчи, ладно?

— Почему?

— Я хочу послушать... Не знаю, поймешь ли ты меня... Я хочу послушать, что мне нашепчет степь.

— Но она молчит. Она всегда молчит ночью. Тут всё молчит.

— Нет, сынок, тут многое можно услышать. Жизнь никогда и нигде не замолкает ни на секун­ду. Можно слышать свое дыхание, биение сердца, шуршание ковыля... Можно услышать даже, как мчатся звезды там в небе. Молчи!

Карсыбек и Матвей Иванович сели на тулуп, который директор взял из машины.

Матвей Иванович знал, что никогда больше не будет у него такой ночи и никогда не будет этот мир объят таким безмолвием, как в этот день, в эту ночь, в этот час. Он старался не двигаться и как бы впитывал в себя звенящую, ни с чем несравнимую тишь. И ему казалось, что он слышит стремительный полет звезд в глубинах, куда еще не проникала ни одна живая душа.

Ни звука. Ни шороха. Ни крика птицы... Ни единого огонька, ни шелеста ковыля. Безмолвие, торжественное и величавое, окружало Матвея Ивановича, и он как бы растворился в нем.

Он ни о чем не думал.

Казалось, что жизнь здесь перестала суще­ствовать и все летит в некую беспредельность по­добно созвездиям и чудовищным скоплениям их в пространстве, недоступном человеческому по­ниманию, бездонном и бесконечном, не имеющем ни начала, ни конца.

Но голоса человеческие, грохот машин разо­рвут молчание, и оно уже не будет отныне вла­ствовать здесь. И земля, которая кормила лишь ковыль, сурков и птиц, отдаст человеку богат­ства, накопленные веками, если не вечностью.

Матвей Иванович вспомнил свой разговор с одним геологом. Геологическая партия, в которой работал тот человек, была и в этих местах. Она разведывала недра степей. Люди бурили землю, натыкались на мощные пласты каменного угля, на залежи железной руды, олова, свинца, бокси­тов, асбеста...

Находили они следы древних поселений и мо­гил, оружие, орудия труда, предметы домашнего обихода, кости и прах человеческий да золу — остатки костров, которые жгли кочевники-ското­воды, и колодцы, заброшенные давным-давно.

Теперь человек поднимет плугами целину и засеет ее.

3

Через полчаса Карсыбек грелся у костра, где весело и задорно потрескивал сухой камыш. Пла­мя костра освещало сосредоточенное лицо Матвея Ивановича — он готовил ужин.

Не вам рассказывать, как вкусно все, что при­готовлено на костре, и как приятно греться возле него, когда вокруг темно и жутковато и только струящийся свет звезд трепещет где-то высоко, высоко... Я сам любил эти ночи у костра, когда мальчишкой ездил в ночное. Кругом таинствен­ная тишина, неясные шорохи, редкий, одинокий крик какой-то птицы... А рассказы у костра!.. Вот почему я так часто перечитываю рассказ Турге­нева «Бежин луг». Он всегда возбуждает во мне воспоминания о детстве.

Прежде всего Матвей Иванович угостил сво­его молодого приятеля колбасой из консервной банки. Это была не колбаса, а чудо! Не потому, что она была очень уж хорошего качества, а по­тому, что волчий аппетит, разыгравшийся у Карсыбека, придал ей такой вкус. Потом в котелке были сварены яйца. И это хорошо! Матвей Ива­нович открыл жестянку с персиковым компотом... Ну, на него, как вы сами понимаете, Карсыбек навалился с особенным удовольствием. Потом пили чай, но вместо обыкновенного молока было молоко сгущенное. Одну ложку, полную тягучей, сладкой массы, Матвей Иванович дал отведать Карсыбеку. И тот решил, что слаще этого молока, пожалуй, ничего быть не может.

Вымыв и вытерев посуду, в чем Карсыбек деятельно помогал Матвею Ивановичу, они посидели еще у костра.

Матвей Иванович курил, а Карсыбек, помол­чав, спросил:

— У вас есть дети?

— Есть, но они уже большие. Дочь живет в Алма-Ате. Вот теперь я выберусь к ней. Тут неда­леко, всего-то каких-нибудь полторы тысячи ки­лометров. И сын есть. Но тот живет далеко отсю­да. И еще был у меня сынишка, смышленый и бойкий, вроде тебя. Но я не знаю, где он сейчас.

В словах Матвея Ивановича Карсыбеку по­чувствовалась печаль, и ему стало жаль этого доброго человека.

— Но он приедет к вам? — участливо спро­сил Карсыбек.

— Не знаю, — коротко ответил Матвей Ива­нович. — Ну, а теперь давай, брат, спать. Утром встанем рано-рано.

— А где будем спать?

— Ты пойдешь в машину и ляжешь на заднем сиденье... Погоди, я устрою тебе по­стель.

Матвей Иванович отошел к машине, на кото­рую падали отблески пламени. Карсыбек подло­жил в костер еще камыша, и огонь взвился к не­бу, прорезая тьму степной ночи. окликнул Карсыбека; тот встал, раз­миная затекшие ноги, юркнул в машину, положил голову на что-то мягкое, свернулся калачи­ком. Матвей Иванович укрыл его своим полу­шубком, и Карсыбек заснул мгновенно.

Натянув на себя тяжелый дубленый тулуп, Матвей Иванович сел к костру. Иногда Карсыбек просыпался, поднимал голову и видел костер, а около него Матвея Ивановича, погруженного в раздумье. Потом он снова окунался во что-то легкое, как пух.

Проснулся Карсыбек, когда солнце больно укололо его своим горячим лучом, протер глаза и в недоумении оглянулся вокруг. И тут все вспо­мнилось ему.

Карсыбек выбрался из машины, подбежал к Матвею Ивановичу, который уже возился у ко­стра, готовя завтрак, и, в приливе несказанной ребячьей благодарности за эти необыкновенные часы в его жизни, обнял его и всем телом приль­нул к нему.

Матвей Иванович, тихо и ласково усмехнув­шись, поцеловал Карсыбека в лоб и сказал, что­бы он поспешил привести себя в порядок.

— Завтрак уже готов. Поедим — и за дела. Быстро!

4

После завтрака, вкусного и обильного, убрав все в машину, затоптав костер, Матвей Иванович вынул из багажника несколько колышков, топор, лист толстой бумаги с нарисованными квадрата­ми и прямоугольниками, сверился с этими рисун­ками и, отойдя шагов на сто от развалин, забил колышек в землю.

— Это для чего же? — удивился Карсыбек.

— Тут, Карсыбек, будет центральная усадьба совхоза.

Карсыбек не понял.

— Здесь мы построим дом для конторы.

— А школу? — воскликнул Карсыбек. — Не забудьте школу!

— Как можно! — Матвей Иванович улыб­нулся. — Школу построим в первую голову. И ты будешь в ней первым учеником. То есть будешь учиться лучше всех.

— Ладно! — Карсыбек энергично кивнул го­ловой.

— Ну и хорошо. Так пойдем и начнем строить школу.

Матвей Иванович отошел шагов двести и за­бил колышек в землю.

— Вот тебе и школа! — весело сказал он.

— Ну, какая же это школа! — недоверчиво заметил Карсыбек. — Это просто кол.

— Да ведь вчера тут и кола не было! — Матвей Иванович весело подмигнул мальчику. — Лиха беда начало, брат! Глазом не успеешь моргнуть, а из кола вырастет школа.

Матвей Иванович произнес это так твердо и внушительно, что Карсыбек тут же поверил ему. Правда, пока он видел только кол, вбитый в зем­лю; правда, он даже понятия не имел, как из ко­ла может вырасти школа, но знал, что она будет, если этот бородатый, такой сильный и доб­рый человек сказал так.

ходил по полю и го­ворил Карсыбеку, что вот тут, мол, построим больницу, здесь почту, вон там хлебные амбары, мастерские для ремонта машин, тракторов и ком­байнов; немного подальше определил место для электростанции... Даже о спортивной площадке не забыл!

— Ну, а теперь, товарищ Табанов, поедем и посмотрим мои владения.

Впрочем, поехали не сразу. Спрятав топор и лист бумаги с квадратами и прямоугольниками, Матвей Иванович вынул еще один лист, где ни­каких квадратов не было,

а вразброд шли какие-то линии — то прямые, то закругленные. Этот лист он положил на землю, стал на колени и при­нялся разглядывать его.

Карсыбек последовал его примеру.

— Ты, конечно, хочешь знать, что это та­кое? — предупредил его вопрос Матвей Иванович. — Этот лист называется картой топографи­ческой съемки. Есть такие ученые люди — топо­графы. Они приезжают в безлюдные места, об­следуют степь, поле. И все, что видят, наносят на карту: равнины, пригорки, холмы и горы, речки, озера и ручейки, овраги и леса, ровные места на земле и впадины... И рисуют вот на таких листах. Человек смотрит на карту, и ему все становится ясно...

— Ну тут ничего не нарисовано! — возразил Карсыбек.

— Правильно. Топографы все отмечают свои­ми знаками. Посмотри... Вот эта тоненькая ни­точка — Черная река. А вот тут ты видишь точку. Это развалины, около которых мы с тобой сидим. Дальше вот здесь обозначен Степной разъезд. Вот этот кружочек — водохранилище, откуда в водонапорную башню качают воду. Эта пря­мая линия — железная дорога. А подальше еще один неровный кружочек. Это озеро. Вот оно, ви­дишь?

— Ага! — вырвалось у Карсыбека. — На то озеро мы тоже ходили с отцом. Там уток!.. — И он изобразил лицом и руками, сколько уток во­дится в том озере.

— Да ты, брат, смекалистый! — похвалил . — А вот тут... — он обвел пальцем большой-пребольшой квадрат на карте, — тут как раз и есть земля моего совхо­за. Название его — «Тихий Угол», потому что он будет расположен возле урочища, которое тоже, как тебе известно, называется так. А соседями моими вон там, на юге, будет совхоз «Восточ­ный», а на том берегу реки — совхоз «Запад­ный». Директор совхоза «Западный» — счастлив­чик! У него всего шестнадцать тысяч гектаров це­лины, а у меня двадцать две тысячи.

Для Карсыбека самым большим числом была сотня. И, конечно, он понятия не имел о том, что такое гектар. Матвей Иванович тут же понял: мальчик стесняется надоедать ему вопросами, и сам вызвался объяснить Карсыбеку, что такое гектар.

— А ну, сбегай в машину и притащи оттуда четыре маленьких колышка.

Карсыбек мигом принес колья.

— Теперь смотри в оба. — Матвей Иванович вбил один колышек в землю. — Вот сейчас я от­мерю шагами сто метров, а ты с колышками иди за мной.

Карсыбек послушно шел за Матвеем Ивано­вичем. Тот делал широкие, ровные шаги по пря­мой линии от колышка, считая вслух: «Один, два, три...» Досчитав до ста, он остановился.

— Вбивай еще колышек, где я стою, — рас­порядился он.

Карсыбек охотно исполнил его приказ. зашагал под прямым углом от колышка, забитого Карсыбеком, и, сделав еще сто шагов, попросил Карсыбека вбить третий ко­лышек. От него он пошел вдоль той линии, по которой шел от первого ко второму колышку. Вбили и здесь последний, четвертый колышек, а от него Матвей Иванович направился к первому.