Мой помощник Карсыбек (стр. 5 )

Выбрали ее единогласно, причем увалень Омар поднял разом две руки. И получил еще пару шлепков и нравоучительное замечание насчет того, что брату лучше уж не голосовать за сестру, потому что это могут понять как семействен­ность.

Да-да, Соня так именно и сказала. Откуда она слышала насчет семейственности — право, не знаю.

Вот с какими трудностями и осложнениями решалось это дело. Но теперь можно было доло­жить Матвею Ивановичу о том, что приказ его выполнен.

Это взяла на себя Соня.

, усталый и чуть не падавший с ног, пришел в дом начальника станции пообедать. Тут-то Соня и доложила ему о выполнении приказа.

Матвей Иванович долго не мог взять в толк, о каком приказе идет речь. Наконец он вспомнил и, рассмеявшись, похвалил Карсыбека и Соню за сообразительность. А Карсыбек сидел в соседней комнате, ожидая результата доклада. Вошла Со­ня, шепнула, что все в порядке, и пригласила его к столу.

Матвей Иванович очень сердечно поздоровал­ся с ним и разговаривал так, словно между ними ничего не произошло.

Карсыбек таял от счастья.

2

Вот почему обе команды оказались на строи­тельстве школы. Что ж они там делали? Таскали кирпичи для печников, краски малярам, стекла и замазку тем, кто занимался окнами, гвозди и инструмент — плотникам.

А Карсыбек сказал однажды:

— Мне все это надоело. Я стану маляром.

— Ну да, маляром! — тотчас возразил Тен­текбай. — Ты не умеешь.

— Я не умею? — обозлился Карсыбек. — Увидишь!

И вот Карсыбек выпрашивает кисть и ведерко у главного маляра Веры Аратюнянц. В недавнем прошлом она служила машинисткой в Ереване. Карсыбек сказал, что умеет красить.

— Ладно, — согласилась Вера, — посмот­рим. Вот тебе краска, кисть — покрась вон ту стену.

Стена была уже подготовлена Верой к по­краске.

Берет Карсыбек кисть, макает в ведерко и на­чинает мазать по стенке. А Тентекбай тут как тут. Вертится и под руку приговаривает:

— Маляр самозванный! Маляр липовый!

Хоть и злился на него Карсыбек, да ведь не прогонишь! И он старался.

Только если не знаешь дела, старайся не ста­райся, ничего не получится. Карсыбек пыхтит, Карсыбек кряхтит, с него пот катится, а работа как-то не спорится.

Мазнет Карсыбек по стенке — вроде ничего. Он давай дальше. А когда просохнет — страшно становится. Вся стенка в каких-то кривых поло­сах. Тут грязь, там подтек. Карсыбек хочет по­править — и получается еще хуже.

Так провозился он с кистью и ведром полдня: все мазал да мазал, и получалось все хуже и хуже.

Тентекбай знай издевается.

, поглядела на стенку и ахнула. Ну, мазня! И, конечно, отобрала у Карсыбека кисть и ведро с краской.

— Учиться сначала надо, — сказала она.

А Тентекбай повертелся, похихикал и исчез. Кто-то сказал, что он уехал на разъезд. Карсы­бек был доволен: все-таки недолюбливал он этого задиру. И еще потому радовался, что Тентекбай всем бы разболтал, как Карсыбек хотел стать ма­ляром, хвастался напропалую, а Вере пришлось после его «работы» перекрашивать всю стенку.

Тентекбай пропадал на разъезде недели две. Что он там делал, никто не знал. Может быть, по­могал разгружать вагоны и платформы. Может быть, ездил со своим дядей в дальние рейсы на грузовике.

Но вот он снова появился в совхозе и пришел на строительство школы. А в тот день из столяр­ной мастерской привезли новенькие парты: толь­ко покрась их — садись и учись.

Тентекбай подошел к Вере и сказал очень вежливо:

— Пожалуйста, дайте мне кисть. Я тоже хочу попробовать покрасить. Конечно, я не такой большой мастер, как Карсыбек, но, может быть, у меня выйдет не хуже, чем у него, когда он кра­сил стену.

Вера пожала плечами и дала Тентекбаю кисть и черную краску.

Тентекбай начал красить. Тут же были, помо­гая рабочим, Карсыбек и Соня. Сначала они не обращали внимания на Тентекбая, который ти­хонько красил парты во дворе. Потом увидели, что покрашены парты не так уж плохо.

Соня сказала:

— Да ты молодец, Тентекбай!

А Тентекбай, не отвечая, красит и красит. Карсыбека даже в жар бросило: действительно, красил Тентекбай преотлично. Потом пришла Вера и просто ахнула: замечательно покраше­ны парты! Она мазнула кистью в трех или четы­рех местах, да и то больше для фасона. Как-ни­как, мол, я мастер. А мазать-то в тех местах и не надо было.

Что же оказалось? А ничего особенного. Тен­текбай все эти дни помогал малярам на разъезде и очень старательно у них учился.

И наставил нос Карсыбеку.

Но все-таки Карсыбек, Соня и ребята их команд научились очень многому, помогая строителям школы. И это им пригодится впослед­ствии.

И знаете, что я вам скажу? Если бы мне было столько же лет, сколько вам, и если бы я кончал школу не тридцать четыре года назад, а теперь, ни за какие калачи не уговорили бы меня после школы остаться в городе.

Представьте себе, как это здорово: есть хлеб, зная, что он выращен тобою на той земле, кото­рую ты пахал своим трактором! Этот хлеб обмо­лочен комбайном — и водил его ты. Вести грузо­вую машину где-нибудь в далекой-далекой степи, по новой дороге, — и это ты проложил на ней первую колею. Жить в доме или бывать в домах приятелей, построенных тобой. Греться в морозы около печки, тобой выложенной, покупать что-нибудь в магазине, где двери и окна сделаны то­бой. Купаться в целинном водохранилище, пло­тину которого возводил и ты, наблюдая потом, как громадная пустая чаша до краев наливалась холодными вешними водами. Или читать при све­те электричества, зная, что провода в этот дом проведены тобой, тобой поставлены столбы для телефона, по которому ты разговариваешь с род­ными или друзьями, живущими за тысячи кило­метров... Знать, что без тебя не может работать трактор или машина, если ты механик; что в ясли и детский сад, где резвятся ребятишки новоселов целины, вложен твой труд, так же как в школу, где учат твою сестренку или братишку; в почту, куда ты заходишь, чтобы отправить письмо до­мой; в баню, где все вспоминают добром ее строителя и того, кто подвел к ней водопровод, и того, кто запрудил речку, откуда для бани подается вода, и тех, кто поставил на речке насос...

И заметьте еще одно: любая из этих профес­сий идет нарасхват. Куда бы ты ни приехал, где бы ни оказался, везде нужны трактористы, слеса­ри, механики, техники, кровельщики, электромонтеры, фотографы, сапожники, портные, повара, строители дорог, плотники...

Карсыбек показывал мне людей, которые за год жизни на целине приобрели три и четыре по­добные специальности.

И как это славно — ни от кого не зависеть, нигде не быть лишним человеком, потому что вез­де тебя хорошо примут, дадут жилье, а если при­лежно будешь работать, так и заработаешь нема­лую толику денег. И для себя и для того, чтобы послать старушке матери... А как она будет радо­ваться за тебя!

И неужели кто-то из вас считает, будто куда лучше болтаться в городе, полировать тротуары, курить отцовские папиросы, держаться за его штаны, донимать свою маму капризами и хоро­ниться за ее юбку, если тебе предлагают стать настоящим человеком?

Да, немилосердно жжет солнце в степи. Да, зимой вопят там ужасные бураны. Ни солнца, ни холода не боятся те, кто вчера и сегодня своим трудом на полях, где не ступала нога человече­ская, в горах, где не слышно было голоса челове­ческого, в тайге, где вековые сосны не видели лица человеческого, — не страшась ничего, умно­жают славу и величие родной страны.

Эти люди бесстрашно пошли пробивать тропы через неизведанные дали, и им слава!

Будущее принадлежит тем, кто, презирая трудности, сложности, опасности, не обращая внимания на то, что иной раз придется дрожать от холода или обливаться потом от жары, идет вперед по дорогам, построенным ими же, вперед к вершинам, откуда дали кажутся такими неоглядными и такими прекрасными!

3

И вот настал день, когда совхозные ребята и дети с разъезда пошли в школу.

Карсыбека, Тентекбая и других мальчиков и девочек с разъезда поселили в общежитии. Тут же, при школе. Здесь они жили, учили уроки, играли и спали до утреннего звонка. И тогда все вставали, приводили в порядок постели, умыва­лись, делали зарядку, завтракали, а тут снова — дзынь-дзынь! — звучал звонок и начинался пер­вый урок.

На воскресные дни и в дни праздничные ребят с разъезда отвозили домой. Ну, вы можете пред­ставить, с какой сияющей физиономией приез­жал Карсыбек домой! На нем была форма, пода­ренная Еленой Петровной. Она была учи­тельницей и вела первые классы. Ранец Карсыбеку подарил Матвей Иванович, и не даром достал­ся он мальчугану. Немало сделали Карсыбек, Соня и ребята из их команд: ведь они трудились с самой ранней весны и до глубокой осени.

Матвей Иванович и весь его штаб пришли на открытие школы. Было очень торжественно. Го­ворились речи, и многие мамы пустили слезу. От радости, конечно.

Особенно радовалась Хайжан, мать Карсы­бека. Да и как не радоваться! Вот школа и обще­житие — и все такое светлое, чистое! И такие за­ботливые, ласковые учителя и учительницы. Ну, словно родные отцы и матери!

А когда Миша Белянович в своей речи начал хвалить Карсыбека, не забыв Соню, Тентекбая и других ребят, мать маленького казахского мальчика расплакалась от счастья. Она и не подозревала, как много сделали за весну и лето ее сын и соседские ребятишки.

Ох, и крепко же Хайжан целовала сына! А он вырывался. Всяких там «нежностей» он стеснял­ся. Такие уж все мальчишки.

...Начались занятия. Карсыбек, выполняя слово, данное Матвею Ивановичу, учился прилежно. Ему не терпелось догнать и перегнать Тентекбая. Елена Петровна подготовила за зиму Карсыбека, и он учился во втором классе. А Тентекбай учился в третьем. И по-прежнему задирал всех. Особенно Карсыбека и Соню.

Те помалкивали и всё ждали, когда Миша Белянович вспомнит свое обещание насчет пионер­ского отряда.

Тем временем наступила зима.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

о том, как ребята узнали, сколько трудов надо положить человеку, чтобы

добыть кусок хлеба, а также в ней дается описание событий, в кото­рых

Карсыбек, Соня и Тентекбай снова высту­пают в главных ролях

1

На одно из первых занятий в школу пришла Марьям. За лето она возмужала и уже не выгля­дела той девочкой с косами, какой она показа­лась Карсыбеку и Соне, когда они впервые уви­дели ее. Марьям загорела, чуть-чуть пополнела, что ей очень шло, стала более серьезной и уже не позволяла себе таких взрывов возмущения и негодования, как это случалось с ней прежде.

В школе Марьям была встречена так, словно сюда приехал сам министр народного просвеще­ния. Такая почетная встреча объяснялась очень просто: все три подначальные Марьям бригады получили благодарность главного штаба совхоза за то, что они раньше других кончили пахать. И вспахали очень хорошо.

Премий им выдали столько, что Марьям, бригадиры и рабочие не знали, куда девать деньги. Впрочем, все новоселы хорошо поработали и хорошо заработали. Молодежь накупила себе всякого добра, а люди семейные, не разбрасывая денег на ветер, купили домики. Как уже было сказано, на это им отпускалась государственная ссуда. Но для постройки нужны были и свои де­нежки.

Правда, далеко не все могли получить доми­ки. В столе Матвея Ивановича лежала кучка за­явлений от новоселов-молодоженов, пожелавших навсегда остаться на целине и приобрести соб­ственный дом. А таких пар к осени оказалось по­рядочно. Парни и девушки, работая в одной бригаде, хорошо узнавали друг друга, а потом женились.

Матвей Иванович и его штаб только радова­лись этому. Больше крепких семей на целине — лучше пойдет работа. Да и населения поприба­вится. Хижняков бывал почти на всех свадьбах и вручал молодым подарки.

Устраивал комсомольские свадьбы Миша Белянович. И тут он оказался неистощимым выдум­щиком. Одна пара справляла свадьбу прямо в поле. Перед началом праздника все тракторы бы­ли построены в круг. В середину круга поставили стол с богатым угощением. На другом столе ле­жали подарки для молодых. Тут же устроился оркестр. Когда молодые приехали из загса, их по­вели в круг, все тракторы зажгли фары, оркестр начал играть веселый марш, гости в честь моло­дых гаркнули «ура», а Матвей Иванович поднес молодоженам хлеб-соль... Потом пировали и тан­цевали до поздней ночи при свете фар.

А вот Марьям так и не вышла замуж, хотя много, ох, много парней ухаживало за ней! Да и как не ухаживать! Что красотой взяла, что хо­зяйственностью!..

Милая девичья простота, что-то очень юное, застенчивое и ласковое делали ее облик таким привлекательным, что Миша Белянович вздыхал и худел. Он тоже не прочь бы был назвать Марь­ям своей женой. Но, как видно, с замужеством она не спешила и кавалеров своих вниманием не слишком баловала.

2

Так вот, она появилась в школе. Директор, познакомив детей с Марьям, сказал, что она рас­скажет то, что детям целины непременно надо знать.

Один из учеников восьмого класса подробно записал рассказ Марьям. А я сделал выписки из его тетради.

Марьям начала с того, что развернула ма­ленький пакетик и положила на стол, за которым сидела, небольшой кусок белого пшеничного хлеба.

— Вот, ребята, — сказала она, — этот хлеб получен у нас в совхозе. В одной из моих бригад мы посеяли тысячу гектаров яровой пшеницы на семена... ну и чтобы узнать, как она здесь растет. Хлеб, который я принесла вам, — Марьям пока­зала его ребятам, — сделан из пшеницы, вырос­шей на целине. Но для того, чтобы вы могли съесть его, многим людям пришлось очень напряженно поработать. Вы сами видели, как пахали целину. Пахали мы ее глубоко: на двадцать пять сантиметров, плугом с предплужником. Зачем? Чтобы почва стала рыхлой, мягкой, а те расте­ния, которые росли наверху — ковыль и другие травы, — были бы поглубже запаханы в землю. Там сама природа перерабатывает эти растения в различные химические вещества. Они обогатят почву и сделают ее еще более плодородной... Це­лину, — продолжала Марьям, — мы кончили па­хать в сентябре и ничего на ней не посеяли. Сеять мы будем весной будущего года. Но снова пахать уже вспаханную землю нам придется каждую осень, тотчас после того, как будет снят урожай. Это называется пахотой под зябь, то есть в зиму. И чем глубже мы вспашем ее осенью, тем больше закопаем в землю растений и их корней, тем большим будет урожай. Корни растений, те­ми же силами природы превращенные в химиче­ские вещества, снова и снова обогатят землю. Кто же ее пашет? Вы видели: тракторист, а с ним прицепщик. Но без людей, которые подвозят для тракторов горючее, без тех, кто готовит рабочим еду, никак не обойтись. Вот и выходит, что на одного тракториста работает очень много на­роду — начиная с тех, кто сделал трактор, и кон­чая теми, кто его обслуживает. Это вам понятно?

— Да, да! — хором зашумели ребята.

— Ну и молодцы!.. Значит, вспахали мы зем­лю под зябь, трактористы, кончив работу, поки­нули бригадные станы и переехали на централь­ную усадьбу. Вы думаете, на том и конец и мож­но забыть о вспаханной земле? Не тут-то было! Когда в степи навалит побольше снега, мы нач­нем снегозадержание. Без снегозадержания урожаи бывают много хуже, а нам без него никак не обойтись. И сейчас я объясню вам почему.

Марьям походила по классу и начала снова: — Вы знаете, любое растение не может развиваться и созревать без определенного количе­ства влаги в земле. В настоящей пустыне есть растения, которые живут, казалось бы, без вла­ги. Но это только кажется. Ничтожное количе­ство влаги есть и в пустыне. Без воды все жи­вое на свете гибнет. В наших степях дожди выпа­дают редко или выпадают тогда, когда они не так уж нужны для пшеницы. Пшеница — наша глав­ная культура, наша главная забота. Пшеница — богатство Советской страны, очень выгодная статья торговли с соседними государствами. На­ши совхозы называются зерновыми. На первых порах мы должны производить пшеницу, потому что она очень хорошо здесь родится.

Вот этот кусочек хлеба сделан из муки особо­го сорта пшеницы. Он называется твердым. Твердая пшеница не везде растет и дает богатые урожаи. А она очень ценится во всем мире. В Италии народ очень любит макароны. Это на­циональное кушанье итальянцев. Самые лучшие макароны делаются из муки твердой пшеницы. Конечно, можно делать макароны и из других сортов пшеницы, но вкус их будет уже не тот. Твердая и другие сорта пшеницы, которые мы бу­дем сеять весной, требуют порядочного количе­ства влаги. Каждый стебелек должен вытянуть из земли в определенный срок примерно четыре наперстка, наполненных водой. Вот сколько ее надо каждому растению! Кажется, мелочь!.. Че­тыре наперстка! Однако именно такого количества воды достаточно для того, чтобы стебель пшеницы был высоким и крепким, колос — мощ­ным, а зерно — крупным и полновесным. Ясно, если растение будет иметь во время роста боль­ше влаги, тем лучше для него. Но беда в том, что здешняя природа не всегда выдает на каждый колос четыре наперстка воды. Ученые люди под­считали, что в здешних степях редкие весенние дожди дают мало влаги. А это означает почти верную гибель всего урожая.

Но человек может добыть влагу зимой и со­хранить ее на весну. Как? Снегозадержанием. Что это такое? Скоро вы увидите сами, как это делается. А сейчас расскажу о снегозадержании без лишних подробностей, чтобы не утомлять вас. Когда выпадет порядочно снега, тракторы снова выйдут в поле и примутся пахать. Но уже не зем­лю, а снег. Вы увидите, как они начнут бороздить по полю, но не прямо, а делая большие круги. Эти круги будут все увеличиваться в размере. Трак­тор бороздит по полю не один, а с прицепленным к нему специальным плугом. Он называется сне­гопахом. Снегопах делает глубокую борозду, а снег из борозды отваливает в

стороны. Так обра­зуются снежные насыпи высотой в четверть мет­ра. Однако такой высоты недостаточно. По полю гуляют ветры и за милую душу могут эти низень­кие насыпи сдуть.

Поэтому на каждом участке снегозадержание надо проводить четыре и пять раз. Тогда снежная насыпь поднимется на высоту до метра. И уж такую стенку никакой буран не разрушит. Напротив, ветры так утрамбуют ее, что снежный пласт трудно прорубить железной лопатой. Эта особенность здешнего снега для нас просто счастье. Почему? Вот послушайте.

Если вы живете под Москвой, попробуйте как-нибудь набрать полное ведро снега и поставьте его в теплое место. Снег растает, а на дне ведра останется совсем мало воды. Если хотите, я на­зову цифры. Талый снег в подмосковных местах дает пятнадцать процентов воды, потому что он пушистый, рыхлый. Снег целинных степей тяже­лый, он спрессован ветрами. Если вы наберете его в ведро и проделаете ту же операцию, вы уви­дите, что ведро почти полно воды! Такой снег весной тает медленно и так же медленно всасы­вается землей... Однако, — объясняла ребятам Марьям, — если мы предоставим самой земле всасывать талые воды, то совершим грубую ошибку. Как только с поля сойдет снег, солн­це, — а оно здесь, сами знаете, очень жаркое, — сразу высушит почву. Этого никак нельзя допу­скать. Накопленную влагу — зимой в виде снега, весной в виде талой воды — надо сохранить.

Как же это можно сделать? Снова выходят в поле тракторы и тащат за собой тяжелые бороны. Борона разрушает корку, образовавшуюся из-за того, что солнце успело подсушить тонкий верх­ний слой земли. Но борона не только разрушает корку — она разрыхляет почву... Бороновать на­до в два следа, чтобы еще лучше разрыхлить верхний слой почвы и на возможно более долгий срок сохранить в земле влагу. Не провели такого боронования — считай, что весь труд тех, кто ра­ботал на снегозадержании, пропал. А труд их тяжелый-претяжелый. Судите сами: мороз проби­рает до костей, визжит ветер, а тракторист делает круг за кругом, круг за кругом... Ему холодно. Горючее, идущее по трубкам из бака в двигатель, замерзает. Кругом ни зги не видно. А работать все равно надо, потому что от этой дьявольски трудной работы зависит будущий богатый уро­жай...

Ну хорошо. Положим, кончаем мы первое ве­сеннее боронование, и наступает пора сева. Не будем спешить. Сначала приготовим землю, для того чтобы семя, внесенное в нее, чувствовало се­бя спокойно и уверенно. Для этого накануне сева нужно провести предпосевную обработку почвы. Тут пускаются в дело так называемые культива­торы. Это те же плуги, только вместо лемехов у них тонкие диски величиной в большую тарелку. Диски разрыхляют землю еще мельче, дробят комья и глыбы и доводят всю массу земли до со­стояния мелкокомковатого. Такая работа назы­вается дискованием. Диски проникают в почву на глубину восьми сантиметров. Вот на та­кую-то глубину и высеваются семена пшеницы. Семя ложится на твердый слой, а над ним слой рыхлый. Пустит семя корешочек, и он сразу на­ходит для себя твердую, пропитанную влагой массу. Корешочек проникает в нее и начинает пить влагу. Семечко лопается и выпускает побег. А побегу, наоборот, нужно, чтобы наверху была мягкая и пушистая масса — тогда ему легче про­биться через нее, вылезть наружу и начать тя­нуться к солнышку... Потом по засеянному полю проходят легкие бороны. Это для того, чтобы чуть-чуть придавить семечко, не дать ветру унес­ти его. И вот внизу все длиннее и крепче стано­вится корень, а наверху поднимается стебелек. Со временем на нем появляются листочки, и все поле покрывается яркой, веселой зеленью...

...К слову сказать, я был на целине как раз в те чудесные весенние дни. Огромный, необозри­мый зеленый ковер лежал передо мной. Солнце ласково грело землю, зелень жадно впитывала из воздуха все, что ей нужно, и поглощала солнеч­ные лучи. А вверху, радуясь весне и теплу, безза­ботно пели жаворонки. Ну, просто заливались от счастья эти весенние веселые певуньи!

Но постойте... А где же главные хозяева этих мест? Где сурки? Почему так мало желтоватых пригорков около их норок? Ведь их тут было немало — сотни на каждый километр!

Пришлось суркам распрощаться с приволь­ной, спокойной жизнью. Люди перепахали степь. Ковыля и трав, которыми питаются сурки, стано­вилось все меньше и меньше. Сурки, чтобы не умереть с голоду, уходили на юг, гонимые трак­торами и людьми, уходили в пустыни, где еще бы­ла для них еда...

Однако я отвлекся от рассказа Марьям.

— Проходит месяц-другой, — говорила она, — проходит третий. Пшеница поспевает. И начи­нается жатва. Ну, какой она будет, это вы уви­дите. А следом за комбайнами, которые жнут и обмолачивают хлеб, снова выйдут тракторы с плугами и предплужниками. И начнут пахать землю под зябь. И так будет из года в год, из го­да в год...

Не верьте глупым сказкам, будто целина мо­жет родить хлеб только первые пять — шесть лет. Эту вредную сплетню распускают либо невеже­ственные люди, либо наши враги. Ведь в цент­ральных областях Советского Союза земля па­шется в течение многих веков, и она дает хлеб каждый год. Бесконечное количество лет будет давать хлеб и целина. Силы ее никогда не иссяк­нут. Но для того, чтобы целина давала, как гово­рится, устойчивые урожаи, скоро и здесь мы заведем севооборот. Что это такое? В России трех­польная система земледелия известна давно. На смену этой устарелой системе пришла новая — многопольная. Сейчас в центральных областях СССР уже не найти хозяйства, которое не ввело бы многопольный севооборот. Для целины он не пригоден. Мы введем четырехпольный севообо­рот. А это значит вот что: скажем, в каждой моей бригаде четыре тысячи гектаров земли. Одну ты­сячу гектаров мы оставим нераспаханной, Целый год она будет отдыхать. Потом на этой же тысяче гектаров два года подряд будем снова сеять пше­ницу, на третий — какую-нибудь однолетнюю траву, а на четвертый год этот участок опять от­дохнет. Конечно, вы спросите: если из каждых четырех тысяч гектаров одна тысяча каждый год будет отдыхать и не давать хлеб, не значит ли это, что целина уменьшает количество пшеницы, которое она должна давать стране? Нет, и это предусмотрено. В нашем совхозе и в других есть резервные, непаханные целинные земли. Ими будут восполняться те тысячи гектаров, которые должны отдыхать.

Конечно, и тогда, когда мы введем четырех­польный севооборот, надо быть готовым к тому, что целина не всегда будет давать так много хле­ба, сколько от нее ждут. К нашему несчастью, человек еще не дошел до того, чтобы полностью победить засуху. А она случается здесь часто. Мо­гут быть малоснежные зимы и засушливые вёс­ны. Тогда урожай может быть очень плохим. Но не везде. Где-то он будет очень хорошим. Значит, целина всегда даст стране много хлеба, в придачу к тому, что люди соберут во всем Совет­ском Союзе...

Марьям помолчала, потом сказала:

— Ну, я вижу, вы устали. И на том окончу рассказ. Мне хотелось, чтобы вы знали, как мно­го труда, терпения, любви к делу, честности и умения надо вложить человеку, чтобы дать всем людям достаточное количество хлеба. Теперь вы должны понять, как много человеческих усилий вложено вот в этот маленький кусочек...

И все дети встали, чтобы поглядеть на неболь­шую краюшку хлеба, что лежала на ладони улы­бающейся Марьям. Они смотрели на него с ува­жением. Они видели в нем как бы сгусток труда многих и многих людей.

3

Уроки в школе шли своим чередом, как и во всех школах нашей страны. Так что рассказывать о том, как занимались первые целинные уче­ники, нечего. Они делали то же, что и вы.

Карсыбек, Соня, Тентекбай и еще несколько мальчиков и девочек с разъезда жили в общежи­тии, ссорились, мирились, много времени прово­дили на улице, раз в неделю уезжали домой.

Хайжан узнавала и не узнавала Карсыбека. Как он вырос с того дня, когда Степной разъезд перестал быть глухим полустанком, где поезда останавливались, чтобы взять воды!

Теперь поездов ходит столько, что и не пере­считать. И все они везут разное добро для целин­ных совхозов и для новоселов, чтобы лучше, теп­лее, сытнее и разнообразнее была их жизнь. Разъезд стал громадным, а вокруг множество разных баз, гаражей, построек, только что нача­тых и завершаемых.

И даже зимние бураны стали не так страшны для обходчиков путей и для водителей грузови­ков. Проложены новые дороги, а вдоль них по­ставлены столбы, и редко кто сбивается с пути в снежную, дико ревущую бурю.

Так прошли ноябрь, декабрь. Ребята ходили смотреть на снегозадержание и только тогда по­няли, как была права Марьям, рассказывая о тя­жести этой работы. Но трактористы возвращались с полей веселыми, бодрыми.

Когда провели первое снегозадержание, Ми­ша Белянович, все время носившийся по степи и подбадривавший трактористов, вспомнил нако­нец о своем обещании насчет пионерского отряда.

И вот он пришел в школу, посоветовался с учителями. Вместе с ними он решил, что торже­ственное обещание пионеры дадут двадцать пер­вого января, в день смерти Владимира Ильича.

Сами понимаете, с каким волнением ребята готовились к этому дню. Карсыбек считал по пальцам, сколько до него остается. Только Тен­текбай делал вид, будто эти приготовления вовсе не касаются его.

И вот однажды, дней за десять до торже­ственной даты, Соня решила поговорить с Тентекбаем.

— Подумаешь! — пренебрежительно заявил Тентекбай. — Еще чего недоставало! Чтобы мне, начальнику команды, ходить под какой-то дев­чонкой? Ну нет!

Соня сначала не поняла. Какая девчонка? Почему Тентекбаю ходить под ней? И вдруг сооб­разила. Тентекбай не хочет идти в отряд, потому что ее, Соню, хотят сделать председателем со­вета.

— Вот негодный мальчишка! — кипя от воз­мущения, шипела Соня. — Ну хорошо! Я придумаю такой ход, что тебе некуда будет по­даться.

И ведь придумала!

пришел в школу и привел вожатую отряда Херту Виролайнен (она приехала из Карелии), Соня отозвала их в уголок и начала горячо убеждать в том, что ей совсем-совсем не хочется быть председателем отряда, потому что у нее и без того полно всяческих на­грузок. И предложила кандидатуру Тентекбая, Она палила словами без запятых и точек минут семь. На восьмой Миша прервал ее:

— Погоди, пулемет! Этого зазнайку предсе­дателем совета? Ну, знаешь, Софья!..

Соня, набрав в легкие побольше воздуху, снова приготовилась к пулеметной очереди, но тут вмешалась рассудительная Херта Виролай­нен. Как все карелы и финны, была она молчаливой, сосредоточенной и очень серьезной девуш­кой. Херта готовилась быть комбайнером и счи­талась на курсах первой ученицей.

Остановив Соню, Херта сказала:

— Это умно.

Миша накинулся на нее:

— Что умно?

Херта сказала:

— То, что предлагает Соня. Тентекбай из ко­жи вон вылезет, чтобы быть хорошим председа­телем совета отряда. Он очень самолюбивый мальчик. Ну и пусть удовлетворит свое самолю­бие. А Соню хвалю за то, что она такой бескоры­стный товарищ. Ты молодец, Соня!

— Что-то ты очень уж разговорилась, Херта! — пошутил Миша. — За один присест целых сорок слов. Ты меня удивляешь.

Херта рассмеялась. Миша тоже. Соня хихик­нула.

Вопрос был решен.

Так три команды соединились в один отряд, а Тентекбай наконец-то стал самым главным среди ребят.

По крайней мере, таким он себя считал.

И все-таки Миша оказался прав.

Тентекбай, избранный председателем отряда, не сразу стал тем пионером, каким хотела бы видеть его Херта. Зазнайство, заносчивость, гру­бость то и дело вылезали из него, как шило из мешка.

Особенно нагло вел он себя с Карсыбеком, мстя ему за прежнее. Ну, просто извел парня придирками! Карсыбек терпел, Тентекбай все за­дирал его.

И вот однажды, когда Тентекбай особенно разошелся, Карсыбек ударил его. Кулаком. В лицо...

Дрянная история, что и говорить. Но из песни слова не выкинешь.

Ударив Тентекбая, Карсыбек испугался. Вы представить не можете, что произошло дальше!

Тентекбай взбесился и бросился на Карсыбека. А тот дал ему еще раз по уху. И Тентекбай заревел, как самая плаксивая девчонка, повторяя одно: «Ой, не надо!.. Ой, не буду!..»

И при всех начал просить прощения у Карсыбека и у Сони за прежние издевательства. Его простили.

И с того дня Тентекбай стал ниже травы и ти­ше воды. Председателем совета отряда его оставили. Так сказала Херта. Она еще надеялась, что из Тентекбая выйдет настоящий парень.

Херта много занималась с ребятами и приду­мывала игры одну интереснее другой. Очень по­лезными были ее занятия с пионерами.

У ребят появилось столько увлекательных дел, что они не замечали, как бежали короткие дни зимы.

А тут и конец ей наступил. Весна красна при­шла в степь.

И ребята радостными криками встретили первую пташку, вернувшуюся домой из далеких теплых стран.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

и последняя о необыкновенных весенних днях в совхозе «Тихий Угол» с разными смешными историями и о том, как целина одарила людей, разбудивших ее от веко­вой спячки

1

Вот так весна выдалась в Казахстане и на це­линных землях!

Словно бы в награду человеку за его подвиг, за страшные засухи прошлых лет в середине мая пролились щедрые, теплые дожди. И дни стояли безветренные, и солнце не палило беспощадно. В небе медленно плыли груды облаков, посылая людям свежесть и спасительную тень. Воды Чер­ной речки сошли быстро, земля подсыхала рав­номерно во всех бригадах «Тихого Угла». Ее во­время продисковали, забороновали и начали сеять.

Дней за десять до начала сева бригады поки­нули центральную усадьбу с тракторами и прочими машинами, отремонтированными за зиму, и расположились в полевых станах.

К этим же дням из отпуска вернулись сотни новоселов. Их отпустили еще в начале зимы, по­тому что такому количеству людей в совхозе де­лать было нечего. Остались только строительные бригады: они продолжали возводить новые поме­щения, жилые дома и общежития.

Из отпуска люди вернулись отдохнувшими, привезли с собой друзей и родственников, и они тоже осели на целине.

Таким образом, к весне в совхозе было около двух тысяч человек, считая и детей. А их за зиму на свет белый появилось что-то около сорока мальчиков и девочек — первенцев целины.

Пришлось заняться поселком. Здесь был из­бран поселковый Совет.

Жизнь, короче говоря, входила в свои берега, как Черная речка после бурного половодья. Уже исчезли на центральной усадьбе палатки и зем­лянки. Семейные жили в своих домах или отдель­ных комнатах, молодежь расселилась в общежи­тиях, где всегда было шумно и весело.

Пшеницу посеяли очень быстро, хорошо заде­лали семена и начали ждать дождей. И они про­лили как раз тогда, когда были особенно нужны.

К концу мая бархатистая, ровная, дружная и кучная зелень раскинулась из края в край, колеблемая ласковым ветерком. Потом, опять во­время, прошли еще дожди, и всем стало ясно: ни­какая засуха не отнимет у целинников урожай.

Новоселы надоедали Матвею Ивановичу, рас­спрашивая его, сколько хлеба, по его подсчетам, даст совхоз. Хижняков не любил загадывать на­перед.

«Цыплят по осени считают!» — отшучивал­ся он.

Марьям тоже хранила молчание, сколько бы к ней ни приставали, а Мишу Беляновича однаж­ды просто выгнала. Уж так он надоел ей рас­спросами о будущем урожае!

— Посмотри на обязательства, которые мы приняли! — холодно отрезала она. — Там все на­писано.

— «Написано»... Мало ли что у нас пишут...

— Глупости болтаешь, товарищ Белянович!

— Наобещать всякого можно, — стоял на своем Миша.

— А разве то, что мы обещаем, не делается? Эх ты, комсомольский вожак!

— Но ведь, если судить по обязательству, мы соберем два миллиона пудов пшеницы... Не ве­рится что-то...

— Посмотрим, — таинственно говорила Марьям. — Может быть, два, может быть... Посмотрим.

Главный агроном целыми днями пропадал в поле. Он тоже отделывался шуточками от надоедливых расспросчиков. А ведь этот хитрый чело­век давно подсчитал, сколько хлеба даст совхоз. И верил и не верил своим выкладкам... Уж боль­но много выходило... Даже страшно сказать!

Партийный секретарь Габит Нурманов одно ладил:

— Чего медвежью шкуру делить, пока мед­ведь в лесу бегает? Потрудимся, уберем все до последнего колоса — богато получим!

Карсыбек, Соня и Тентекбай первыми вызва­лись помочь в уборке урожая.

Одним словом, все жили только одним: вовремя ли пройдут дожди, не разразятся ли ураган­ные ветры и удастся ли собрать весь хлеб. Уж больно много его ждут, по слухам...

В совхозах и на разъезде готовились к приему первого большого целинного урожая. Спешно строились новые склады, зерносушилки, механи­зировали тока, где хлеб, обмолоченный комбай­нами, будет тщательно очищен, чтобы государ­ство получило первосортное зерно.

То и дело в совхоз приезжали разные началь­ники из областного города и из Алма-Аты... Да­же из Москвы.

Матвей Иванович, чуть-чуть отдохнувший за зиму, снова похудел. Но был все такой же спо­койный, ровный, ни на кого не кричал, со всеми разговаривал очень вежливо, даже с самыми на­глыми людьми. А их еще хватало в совхозе.

Никто не знал, когда директор спал и ел. То он в конторе разговаривает с руководящими то­варищами, приехавшими в командировку, то на разъезде, то на строительстве токов, складов, в мастерских, где собирались только что прислан­ные комбайны. Иногда он вырывался на волю, уезжал в степь с Карсыбеком и бродил среди желтеющей пшеницы... Карсыбек видел, как ясная, светлая улыбка озаряла его лицо. После та­ких поездок еще добрее и предупредительнее с людьми становился Матвей Иванович. Так каза­лось Карсыбеку. И он не ошибался.

2

Однажды утром Карсыбек пришел к Хижнякову. Накануне они сговорились поехать на строительство водохранилища. И тут к дому Хижнякова подошла машина. Из нее вышел мальчик лет пятнадцати. Матвей Иванович пока­зался на крыльце. Увидев приехавшего мальчика, он подбежал к нему и так бурно начал целовать его, что Карсыбек даже позавидовал...