Мой помощник Карсыбек (стр. 3 )

Тут он остановился.

— Видишь второй колышек? — обратился он к Карсыбеку. — От первого до второго колышка ровно сто метров. От второго до третьего — тоже сто, и сто от третьего до четвертого. Это назы­вается квадратом, понимаешь?

Чего же тут непонятного? Это и для мало­го ребенка ясно.

— В этом пространстве, которое мы огороди­ли с тобой колышками, сто квадратных метров. Сто квадратных метров — это одна сотая часть пространства, называемого гектаром. А у меня в совхозе будет двадцать две тысячи гектаров!

Карсыбек в задумчивости почесал нос. Матвей Иванович рассмеялся и похлопал Карсыбека по плечу.

— Куда уж тебе сообразить! — сказал он. — Я сам, брат, не могу представить себе эту махину земли. В последние годы я работал председате­лем одного колхоза. Далеко отсюда... У меня там было пять тысяч гектаров земли, и все ахали. Вот так, мол, колхоз! А здесь в четыре раза больше. А ведь вокруг вашего разъезда по ту и другую сторону железной дороги будет больше десяти таких громадных совхозов... Мы вспашем почти семьсот тысяч гектаров целины! А на таком про­странстве, Карсыбек, сможет поместиться целая маленькая страна, каких много в Европе. Впро­чем, этого ты еще не понимаешь. И я не по­нимаю, как управлюсь с таким большим хозяй­ством.

— Управитесь! — убежденно проговорил Кар­сыбек. Ему все больше нравился Матвей Ивано­вич, знающий все на свете и так многому научив­ший его за эти считанные часы.

«Он знает, пожалуй, больше, чем Елена Пет­ровна, — думал мальчик. — Да ведь она женщи­на, а он мужчина... И еще какой!.. Такой человек должен все знать... И начальник, ого! Над два­дцатью двумя тысячами гектаров!»

Карсыбек сиял. Уж теперь он утрет нос нена­вистному Тентекбаю! Ведь тот не перестает хва­статься тем, что он помощник самого «главного начальника» в степи. Вот так самый главный! Оказывается, товарищ Жаркенов все строит для Матвея Ивановича. Значит, Матвей Иванович поважнее начальника станции. И он просительно сказал:

— Матвей Иванович, возьмите меня к себе помощником!

Серьезный тон Карсыбека, ясные глазенки, которые с такой мольбой смотрели на Матвея Ивановича, заставили его подавить смех. Но он, конечно, ничего не понял. Каким помощником? Для чего?

И тут Карсыбек, волнуясь, а оттого еще боль­ше коверкая русскую речь, рассказал Матвею Ивановичу о выскочке Тентекбае, задравшем нос оттого, что начальник станции назвал его помощ­ником по ребячьей части. Не удержался он и от замечания насчет того, что начальнику станции куда как далеко до него, до Матвея Ивановича.

Матвей Иванович слушал все это с очень серьезным видом, пряча в усах улыбку, но, когда Карсыбек заговорил о том, кто из двух начальни­ков важнее, мягко прервал его:

— Нет, парень, ты это забудь. Начальник станции товарищ Жаркенов — замечательный человек! И примерный работник. Он за зиму сде­лал для всех совхозов, которые будут тут, так много, что другому на это же самое потребовался бы немало год. А без того, что сделали Ильяс, его товарищи, а вместе с ними твой отец, нам бы пришлось, ой, худо! Так что, кто из нас важнее — это еще неизвестно.

— А мой отец?

— И у него очень важная работа. Если бы твой отец плохо следил за своим участком, не проверял бы каждый день... да что там каждый день! — несколько раз на дню, целы ли рельсы, нет ли в них трещин, в сохранности ли шпалы, нет ли оползней на насыпи, в порядке ли мосты, сигнализация, — ты понимаешь, что бы могло случиться? Выскочит какой-нибудь болт, расша­тается гайка, пойдет по тому месту поезд — ну и пиши пропало: лететь ему под откос. И люди по­гибнут и государственное добро.

— Он очень следит за рельсами! — горделиво отозвался Карсыбек, вспоминая, с каким напря­женным вниманием его отец ходит из конца в ко­нец своего двухкилометрового участка, то и дело постукивая молотком по рельсам и осматривая крепления шпал.

— То-то и оно! — заметил Матвей Ивано­вич. — Он ведь и в холод и в жару, в дождь и буран должен быть на своем участке. Он тоже очень важный человек, уж поверь мне!

Карсыбеку очень польстило то, что Матвей Иванович так уважительно говорит об его отце. Ему самому было жаль отца, когда тот, порой в самую дрянную погоду, выходил на участок, а мать со страхом и нетерпением ждала его возвра­щения. Ведь иные зимние бураны сбивали чело­века с ног. А однажды буран повалил три теле­графных столба и унес так далеко, что лишь вес­ной обнаружили их.

— Ну ладно, — сказал Матвей Иванович. — Давай вынем колышки и поедем на разъезд. Те­перь у меня, Карсыбек, будет столько дел, что только знай поворачивайся!

— А как же... как же с помощником? — с тре­вогой спросил Карсыбек.

— Была не была! Назначаю!

— Я вам столько ребят соберу в помощь, сколько этому Тентекбаю и не снилось!

— Только, чур, не переманивать! — преду­предил его Матвей Иванович. — Пусть Тентекбай со своей командой помогает Жаркенову, а ты мне. Слышишь? Переманивать ребят не надо!

Карсыбек усмехнулся про себя. Ха! «Не пере­манивать»! Уж этим делом он сам распорядится. Вот вернется домой, расскажет Соне о своей поездке и разговоре с Матвеем Ивановичем, и они вдвоем уведут от Тентекбая половину ребят.

ГЛАВА ПЯТАЯ

о том, что случилось после знакомства Карсыбека с Матвеем Ивановичем, как Тентекбай потерял свою команду, за что Карсыбек получил нагоняй от Хижнякова, как Миша Белянович нашел выход из положения, и еще о многом скучноватом и интересном

1

Ну и гомон же стоял на Степном разъезде однажды апрельским утром!

Пиликали гармошки, звучали песни, кто-то трубил в пионерскую трубу, кто-то бил в барабан, отовсюду неслись крики, взрывы смеха, команды, приказы и распоряжения, все полотно железной дороги заняли сотни людей, молодых, задорных, веселых...

Тут были девушки и парни, мелькали косын­ки, шляпы, шапки всяких фасонов, платья разных цветов, куртки, бушлаты, шинели, кожанки, паль­то и полушубки...

Карсыбек прислушивался к разговорам пар­ней и девушек и ничего не понимал. Вроде бы по-русски говорят, а в то же время и не по-русски. Кое-кто сильно нажимал на «о», другие, напро­тив, на «а», иные отчетливо «гакали». А многие разговаривали на языках, совсем не знакомых Карсыбеку.

А вагоны, в которых они приехали!.. Самые обыкновенные — их Карсыбек видал-перевидал. Но эти были украшены плакатами, разрисованы смешными человеческими фигурами, увешаны красными полотнищами, а на них — надписи большими белыми буквами.

«Возьмем целину с боя!» — кричало с одного полотнища.

«Превратим целину во всесоюзный хлебный амбар! Да здравствует партия, открывшая путь на целину!»

Были и другие надписи на стенках вагонов, и флаги разных цветов трепыхались на ветру.

И все шумело, кричало, пело, смеялось. При­ехавшие выгружали из вагонов разные вещи, — и чего только тут не было! Ведра, миски, корыта, кровати, тюфяки, удочки, ружья, одеяла, подуш­ки, раскладные стулья, тазы, умывальники, пате­фоны, радиоприемники... Какой-то завзятый ры­болов притащил рыболовную сеть, а вон там во­лейбольную сетку сбрасывали прямо на плат­форму.

Целые охапки перевязанных ремнями посте­лей, горы чемоданов, сундучков, рюкзаков, ящи­ков, туго набитых мешков, сотни термосов, котел­ков и прочей посуды, лес лыж... Да всего не пересчитать! Вдоль вагонов ходил озабоченный Матвей Иванович, а с ним еще четыре человека. Это были ближайшие помощники Хижнякова: главный инженер седоволосый Павел Иванович Судаков, главный агроном Барташвили, главный бухгалтер Иванов и секретарь партийной органи­зации совхоза Габит Нурманов. Они только что приехали, и дел у них — ну, просто не пересчи­тать!

Молодежь засыпала их сотнями вопросов, а Матвей Иванович и его штаб надорванными до хрипоты голосами не успевали отвечать. Их та­щили то сюда, то туда — прямо разрывали на

части.

Часа три продолжалась несусветная кутерь­ма. Потом все успокоились, собрались в кучу, и Матвей Иванович начал говорить о том, зачем они сюда приехали и какие трудности их ждут.

Карсыбек и Соня со всей маленькой коман­дой стояли в сторонке. С ними был Омар. Этот ленивый толстяк не усидел дома. Еще бы! Такое творится на разъезде, что и не понять! Он глазел на суматошную толпу, засунув палец в нос, пока Соня не ударила его по рукам, сердито шепнув;

— Стыдно!

Тогда Омар перенес палец в рот. Соня махну­ла на него. Да и до того ли ей было... Она просто не представляла, как бы ей помочь Карсыбеку сколотить команду не хуже той, что была у Тентекбая.

Тентекбай тоже околачивался здесь с двумя десятками ребятишек, презрительно поглядывал на худосочную команду Карсыбека, нахально смеялся и перешептывался со своими подначаль­ными. Шесть человек вместе с этим ленивым Омаром! Ну и команда! Тентекбай, уже знавший, что Карсыбек «навязался» Хижнякову в помощ­ники, высмеивал его и Соню. Команда Тентекбая поддерживала своего вожака и отпускала в адрес противников разные шуточки. А Тентекбай выдумывал всё новые остроты. Глупые, конеч­но, — так, по крайней мере, казалось Карсыбеку и Соне... И хотя они просто дрожали от гнева и жажды мщения, но делали вид, будто все эти дурацкие насмешки и громкий хохот вовсе не ка­саются их.

кончил речь, вперед выступил секретарь партийной организации, плотный и медлительный Габит Нурманов. Он говорил о том, что коммунисты и комсомольцы должны работать лучше всех.

Потом главный агроном Барташвили — небольшого роста, тощий человек — начал чи­тать длиннющий список, называя фамилии при­ехавших, города и села, где они жили до того, как отправиться на целину. Вызванные отклика­лись коротким «Да!» или «Здесь!», а иные поднимали руки. Соня тут же объяснила Карсыбеку, что эти люди приехали из Казахстана и еще из многих областей и республик и среди них — представители разных народов Советского Союза.

— А он большой, наш Советский Союз? — спросил Карсыбек.

— Вот неуч! — Соня в отчаянии пожала пле­чами. — Да просто громадный! Одна пятая часть всей Земли — наш Советский Союз.

Карсыбек смолчал. «Подумаешь тоже, задается!» Но хотя и обидно ему было, но совесть, этот лучший советчик человека, заставила его признаться в том, что Соня куда образованнее его. А что тут мудреного? Соня жила в городе, а он где? В том-то и дело. Да и вовсе она не зада­валась. Это Карсыбек подумал зря, просто из са­молюбия.

Прочитав список, агроном заявил, что при­ехавшие будут распределены по бригадам.

Карсыбек и Соня заметили, что все парни и девушки смотрели на Матвея Ивановича очень почтительно.

Матвей Иванович сказал:

— Вас ждут машины. По пять грузовиков на каждую бригаду. Две машины для людей, три должны быть загружены вашим личным имуще­ством, палатками и едой. Прошу построиться по бригадам, взять вещи и идти к машинам. Впере­ди колонны пойдет моя машина с товарищем Беляновичем... — Тут он замялся. — Вот беда! — хмурясь, заметил он, обращаясь к приехав­шим. — Я и мои товарищи никак не можем вы­ехать на центральную усадьбу раньше чем через три часа. У нас тут важные дела. А надо, чтобы вы не колесили напрасно по степи. А Миша Белянович еще не был на центральной усадьбе... И тут Матвей Иванович случайно заметил Карсыбека.

— Да вот и проводник! — весело сказал он. — Карсыбек, сбегай домой, попроси от моего имени Хайжан отпустить тебя. Да хорошенько попроси и скорее возвращайся... Стой, пойди сюда!

Когда Карсыбек несмело подошел к Матвею Ивановичу, тот с улыбкой представил его при­ехавшим:

— Это мой главный помощник.

Раздался смех. Матвей Иванович движением руки прекратил его.

— Да, — продолжал он серьезно и громко, — это Карсыбек Табанов. Он родился на целине, ко­гда вы еще и слышать-то о ней не слышали. И смеха вашего я не понимаю. Он провел со мной первую ночь на целине, и мы подружились с ним. Я обещал Карсыбеку построить школу — для него, для всех детей разъезда и для ребят, которые, конечно, появятся и в нашем совхозе. Я думаю, что, управившись с делами, мы объ­явим эту постройку первоочередной и построим первую в этих местах хорошую, настоящую це­линную школу. Не так ли?

Все дружно хлопали Матвею Ивановичу. Карсыбек краснел и бледнел от гордости. Соня сияла, а Тентекбай зло кусал губы.

Так ему и надо!

— А то, что Карсыбек будет моим главным помощником по ребячьей части, — продолжал Матвей Иванович, — это я согласовал с моим штабом. Ясно? — И он подмигнул приехавшим. (Разумеется, так, чтобы Карсыбек не заме­тил.) — Карсыбек и дети его команды обещали помочь нам, — снова заговорил Матвей Ивано­вич, когда смолкли хлопки. — А мы поможем ему и детям. Карсыбек будет самым лучшим уче­ником школы, за это я ручаюсь.

Тут снова раздался оглушительный грохот аплодисментов. Потом несколько парней подбе­жали к Карсыбеку и начали качать его, высоко подбрасывая к небу. А кругом кричали:

— Ура Карсыбеку, первому целиннику!

Это доконало Тентекбая. Он просто трясся от бешенства. Какого-то несчастного мальчишку качают, кричат ему «ура», директор совхоза, когда все кончилось, на глазах у всех расцеловал его! Но самое страшное было впереди. Да еще та­кое, о чем Тентекбай и думать не мог. Две трети его команды вдруг ринулись к Карсыбеку и Соне с криками:

— И мы с вами! И мы с вами!

Этакого позора и унижения Тентекбай выне­сти не мог. Он ушел, окруженный семеркой преданных ему ребят. Вот так история! В одну мину­ту команды как не бывало...

Между тем гордый и счастливый Карсыбек отвел в сторону Матвея Ивановича и попросил его, чтобы он разрешил Соне и прочим из коман­ды поехать на центральную усадьбу.

Матвей Иванович потрепал его по щеке и об­ратился к Мише Беляновичу, совсем молодому человеку с усиками, которые он отрастил, вероят­но, для пущей важности, и приказал ему взять детей на центральную усадьбу, а с обратным рей­сом отправить обратно.

— А сейчас, ребята, марш домой! Скажите родителям, куда вы едете.

Когда дети вернулись, Миша Белянович крикнул:

— По коням, команда!

Ребятишки со всех ног ринулись к машинам. Парни и девушки со смехом хватали их и усажи­вали поудобнее.

Карсыбек пошел к машине Матвея Иванови­ча. Миша уже сидел в ней. Голова его чуть ли не упиралась в полотняную крышу вездехо­да. Он предупредительно открыл Карсыбеку дверцу:

— Садись, главный помощник! И будем знакомы. Я — Миша Белянович, родом из Белоруссии. Это, брат, за тысячи километров отсюда...

У Миши были не только мальчишеские усики, но и мальчишеские, задорные глаза.

— Теперь командуй, куда ехать.

— Прямо, а потом направо через мост, — важно сказал Карсыбек. — А там по степи до са­мого урочища Тыныш-Бурыш, что по-вашему значит «Тихий Угол».

— Есть держать прямо, а потом к урочищу Тыныш-Бурыш! — отчеканил Миша. Он высунул­ся из машины и крикнул: — За мной держать ру­ля! — Потом захлопнул дверцу, включил первую скорость, и машина пошла впереди поющей и кричащей колонны по вековой целине, которую надо было поднять.

На всем пути колонну встречали и провожали сурки. Вытянувшись во весь рост, они стояли словно часовые, охранявшие степь. Из поколения в поколение жили они в этих безмолвных местах. Их насыпи были рассеяны повсюду. Никем не тревожимые сурки росли и умирали тут. И вот раздался грохот машин, песня разнеслась по степи, смехом огласились поля... Остолбенев, стояли у своих нор сурки, гневно посвистывая на этих двуногих, нарушивших их извечный покой, и мгновенно исчезали в норах. И долго лежали, прижавшись к подругам, слушая, как под тяже­стью машин вздрагивала земля. Пришел конец их мирной жизни. Пришел конец вековечному безмолвию. Че­ловек шел завоевывать степь для счастья многих людей.

2

В вечность отошло степное молчание.

Целина зашумела, загрохотала, запела, за­скрежетала, зазвенела проводами, дымом костров застлались дали, пламенем их окрасился небосклон, искры летели ввысь, к звездам, все так же бесстрастно льющим призрачный, жидкий свет на потревоженную землю.

Целый город палаток, вагончиков, землянок вырос в степи. Он появился словно по мановению палочки чудесного волшебника. Казахи, русские, украинцы, белорусы расселялись здесь надолго. Люди гремели посудой и ведрами; воды Черной речки впервые за многие века поили такое гро­мадное народное скопище. Лаяли собаки, при­везенные невесть из каких дальних мест; горла­нил петух, прихваченный из дома домовитой но­воселкой; курица, в одиночестве бродившая между палатками, беспокойно озиралась и жа­лась поближе к петуху. Где-то стирали, где-то вывешивали для сушки белье; там парни, хохоча и взвизгивая, обливали друг друга ледяной во­дой; тут дымили походные кухни; там молодая мать укачивала ребенка... Около палаток обра­зовывались людские толпы, расходились, собира­лись новые... Одни собирались для серьезных разговоров, другие скандалили и ссорились меж­ду собой, и то и дело приходили с разъезда ма­шины с палатками, столами, посудой; повсюду рыли для чего-то канавы, сталь лопат весело по­блескивала под лучами весеннего солнца...

Вот так тихий угол!

Карсыбек все дни напролет толкался с коман­дой между новоселами — довольными и недовольными, сердитыми и веселыми, озабоченными и смеющимися, ругающимися и поющими.

А мимо, по колее, проложенной грузовиками Хижнякова, шли тракторы, комбайны, везли се­ялки, колоннами проходили еще машины, на­правляясь на центральную усадьбу и в бригадные станы. И всё ехали и ехали новые люди в «Тихий Угол» и другие совхозы по соседству...

От зари до зари пылали костры, из тьмы вы­плывали фигуры людей, перебегавших от палат­ки к палатке.

Бойко торговал походный магазин; брали на­расхват всё, что в нем было запасено, ругмя ру­гали тех, кто должен был позаботиться о том, чтобы снабдить лагерь пионеров целины всем, что надо человеку на новом месте. А машины подвозили тонны хлеба, овощей, мяса; все это в мгновение ока расхватывалось на глазах Карсыбека и его друзей.

Не хватало ложек, ножей, вилок, посуды, та­буреток, постелей. Толпы новосёлов обступали Матвея Ивановича, агронома, секретаря партий­ной организации Нурманова, негодовали, крича­ли... А Матвей Иванович отшучивался:

— Да что вы хотите, товарищи? Ведь вы су­щества на ногах, вот вы и прибежали сюда рань­ше, чем вся эта мелочь. А у нее-то ног нет.

— У нее есть колеса! — кричали ему.

— А вы и колеса обогнали, — смеялся Матвей Иванович. — Оно ведь так и положено. Человек двигает вперед технику, а не наоборот. Вот если бы у вилок и ножей были ноги, они бы вскачь гнались за вами.

Раздался хохот, а Матвей Иванович с невоз­мутимым видом продолжал:

— Кроме того, ведь мы на фронте. На фронте освоения целины. А на фронте, сами знаете, вся­ко бывало. Но победа за нами осталась.

И люди расходились — иные успокоенные, другие, ворча себе под нос, занимали друг у дру­га ложки, ножи и вилки, по очереди пользуясь умывальниками и ведрами.

И по-прежнему днем и все ночи напролет шли колонны грузовиков и машин в совхоз Матвея Ивановича и в совхозы соседние.

И жизнь в лагерях мало-помалу налажива­лась.

Не стало очередей в походном магазине, по­явилась всякая нужная мелочь, а потом столько навезли ее, что не знали, куда девать.

3

Ну, а Карсыбек? — спросите вы.

Так что ж сказать о Карсыбеке и его друзьях? Они просто потеряли счет дням и часам. Занятия с Еленой Петровной были заброшены. До заня­тий ли им было, судите сами! И книжки были за­быты. Да что там книжки!

Елена Петровна и не думала настаивать на продолжении занятий: для того есть осень и зима. Ей нравилось, что Соня и Карсыбек все дни проводят на воздухе и занимаются не шалостями, а работой, помогают как умеют целинникам, ви­дят трудности и сложности жизни, сами трудятся по мере своих маленьких сил и набираются жиз­ненного опыта, который так нужен каждому человеку. И уж что может быть лучше, если этот опыт постигается с самых малых лет! Тогда человек закаляется и готов к любым превратностям на своем дальнейшем пути.

Конечно, Елена Петровна знала, что ученье для ребят — самое главное. Но Матвей Иванович, секретарь партийной организации совхоза Габит Нурманов и Миша Белянович клятвенно заверили Елену Петровну в том, что к осени шко­ла будет построена. И не только школа, но и об­щежитие, где могли бы жить дети с разъезда и из соседних совхозов.

Прочие родители махнули рукой на своих ре­бят, весь день пропадавших в лагере новоселов. Впрочем, их успокоили. Миша Белянович лично обошел все дома, где жили приятели Карсыбека, и солидным баском, — который, к слову сказать, звучал не совсем натурально, а подпускался ско­рее для важности, — объяснял родителям, что их дети не просто болтаются без дела на централь­ной усадьбе, а очень добросовестно помогают но­воселам.

— А уж что касается питания и надзора за ними, — говорил Миша Белянович, — это я обес­печу лично на все сто процентов.

Миша Белянович был сыном рабочего с Мин­ского тракторного завода. Он умел разговари­вать с самыми скандальными бездельниками (а их тоже приехало немало), успокаивать недо­вольных и был большим мастером по части вы­проваживания вон тех, кто приехал на целину только затем, чтобы набить карманы деньгами. Очень успешно Миша мирил ссорившихся и дея­тельно помогал штабу совхоза в устройстве жиз­ни новоселов. И дружил с Карсыбеком, Соней и другими ребятами.

«Одним словом, талант!» — так сказал о нем как-то Матвей Иванович, а партийный секретарь товарищ Нурманов солидно с этим согла­сился.

Сам по себе Миша Белянович не представлял чего-то там особенного. Роста высокого, не слиш­ком щуплый, но и не толстый, курносый и белоку­рый. Ходил Миша быстро, любил петь, хохотал во всю глотку, а уж по части техники не было ему равного. Знал он все моторы, все премудрости электротехники, мог починить любой радиопри­емник, управлять кинопередвижкой, водить трак­тор... А его красный мотоцикл, который он в разобранном виде притащил из Минска, был су­щим дьяволом. В течение дня красную машину Миши видели чуть ли не во всех бригадных станах.

Карсыбек решил, что он обязательно купит такой же мотоцикл, когда вырастет.

И не мудрено, что именно Мишу комсомоль­цы выбрали своим вожаком. Миша втайне страшно этим гордился: ведь комсомольцев в совхозе оказалось около трехсот человек! Что и говорить — организация громадная, и люди в ней разные... Пойди управься со всеми! Триста чело­век — это триста характеров: плохих и хороших, спокойных и задиристых; триста капризов, требо­ваний, вопросов каждый день... Да еще команды Карсыбека и Тентекбая.

Немалая гора оказалась на плечах Миши Беляновича. Да и плечи у него были не слишком широкие. Но крепкие. И он всюду успевал и всё без криков и скандалов улаживал. Как же он де­лал это? Очень просто: уже через месяц Миша знал почти каждого комсомольца. Он умел глу­боко забираться в человеческую душу. Конечно, это только кажется простым делом. Недаром го­ворится: «Чужая душа — потемки». Для Миши каждая душа была как на ладони.

Все любили его. Потому что Миша ценил сме­лых и презирал лентяев и склочников. А уж рас­правляться с ними умел, как никто!

Командой Карсыбека Миша занимался осо­бенно прилежно. Он понял, что ребята тоже очень дельные его помощники, и посылал их туда, где срочно требовалась подмога. И не забывал вовремя накормить ребят, позаниматься с ними, рассказать какую-нибудь смешную исто­рию. А за успешное выполнение задания катал отличившихся на своем мотоцикле; целинники назвали мотоцикл Миши «красным дьяволом».

Ребятишек расхватывали наперебой.

Соня оказалась мастерицей убаюкивать са­мых капризных маленьких целинников. Другая девочка из команды — уж не помню ее имени — помогала поварихе. Еще одна девочка умела шить.

Даже лентяй Омар и тот получил «нагруз­ку» — он играл с малышами.

Карсыбек и наиболее сильные из его команды таскали в склады все, что привозили за день ма­шины, курсировавшие между центральной усадь­бой и разъездом, выполняли разные мелкие по­ручения Миши.

К ночи ребята возвращались домой на чем по­пало, могли спать где попало, лишь бы лечь и закрыть глаза, чтобы завтра начать все сначала. Матери и отцы, зная, где бывают их дети, горди­лись ими.

И каждый день Карсыбек поглядывал на тот кол, который Матвей Иванович назвал школой,

Но пока он стоял на своем месте. Правда, теперь было довольно трудно разыскать его среди пала­ток и вагончиков, где жили и трудились сотни людей, приехавших в «Тихий Угол».

Исчез пока один кол — там, где должна быть контора совхоза. На том месте стоял большой дом. Да ведь и нужен он был позарез! Не мог же Матвей Иванович и его штаб работать в тесной палатке, куда иной раз набивалось столько наро­ду, что яблоку негде упасть.

Нашлись среди новоселов понимающие в строительстве. К ним присоединили тех, кто у се­бя на родине работал поварами, трактористами, ткачами или ткачихами, просто маменькиных сынков (многие из этих избалованных стиляг тут же сбежали с целины, и о них не жалели — нет!); обучали их недели две. А через месяц там, где стоял первый кол, вбитый Матвеем Ивановичем, вырос длинный-предлинный дом со множеством комнат. Построили его бывшие повара и ткачихи.

В этот дом к Первомаю перешел из палатки штаб совхоза. Здесь же были кабинет секретаря парторганизации Габита Нурманова, комната бухгалтера, телефонная станция и радиостанция, библиотека.

Левое крыло дома отдали тем, кто приехал на целину с маленькими детьми. Въезжали они в дом в канун Первомая, и уж тут радости не было конца!

Первомай отпраздновали так же весело, как праздновала его вся страна.

Карсыбек видел в книжках Сони картинки, изображавшие первомайский праздник в Москве. Конечно, там на демонстрации народу было по­больше. Но Карсыбек в жизни не видел такого множества людей, которые со знаменами и пла­катами, под звуки пионерских труб, под грохот барабанов проходили перед крыльцом конторы совхоза, где стояли Матвей Иванович и его бли­жайшие помощники.

Карсыбек был поражен великолепием этого зрелища.

Он во главе своей команды тоже прошел мимо крыльца. Родители ради такого дня приодели своих ребят, и они шли, горделиво посмат­ривая вокруг.

Матвей Иванович весело улыбнулся Карсыбеку и начал хлопать ладонями, приветствуя команду. Его примеру последовали остальные.

То-то сиял Карсыбек! А Соня, чьи во­лосы так и золотились на солнце, порозовела от радости.

И тут всех удивил этот увалень Омар. Он вдруг пропищал:

— Да здравствуют все!

Его писк услышали на крыльце и долго смея­лись.

Да, праздник прошел весело, и погода стояла на редкость теплая и безветренная. До поздней ночи шло гулянье. Танцевали между палатками, а в палатках пировали целыми семьями... Осо­бенно весело было в первом жилом доме. Еще бы! Ведь люди получили комнаты, настоящие комна­ты, с крышей, полами, дверьми и окнами, поду­мать только!

В палатке-то не так уютно и тепло. В палатке с детьми очень трудно. И тесно. А здесь... И пер­вые жильцы первого целинного дома веселились напропалую.

Конечно, немало горя хлебнули покорители целины. Холод проникал в щели палаток и зем­лянок, не тотчас, как уже было сказано, было все налажено с едой и прочими удобствами, необхо­димыми для человека, часто не хватало того или другого... Можно написать целую главу о труд­ностях, с которыми встретились целинники на первых порах... Но ведь когда молодежь ехала в эти степи, ее предупредили, что она отправляет­ся в места почти необжитые, где ее ждет немало всяких лишений, и надо будет проявить твер­дость характера, терпение и выдержку... Новосе­лам сказали, что, конечно, не весь век они будут жить в палатках и вагончиках, не всегда питать­ся кое-как; со временем все наладится и начнет­ся нормальная жизнь... Короче, они ехали как бы на фронт, то есть на фронт мирного труда. А на фронте, сами знаете, об удобствах говорить не приходится.

И молодежь показала себя выдержанной и стойкой, она пережила все неприятности первых месяцев целины. Конечно, отсюда удирали, но кто? Люди с заячьими душами. А они и не были тут нужны. Скатертью дорога! На целине не лю­били и не любят таких, кто думает только о себе и своих удобствах и пальцем не шевельнет, что­бы жить стало лучше.

Карсыбек видел, как трудно жилось девуш­кам и парням в те первые дни, но замечал и дру­гое: с невероятным упорством они преодолевали жизненные невзгоды, а работали с необыкновен­ным усердием. Конечно, все это не прошло для него без следа. Понемногу он начал понимать главное: человек должен немало потрудиться, чтобы хорошо жить. И жизнь, где с утра до вече­ра все занимались трудом, менялась на его глазах: каждый день приносил что-то новое, и это новое создавалось руками молодых и взрослых целинников. Да и сам Карсыбек, сколько хвата­ло у него силенок, участвовал во всем, что дела­лось вокруг. Ему было приятно, когда он заме­чал, как растет дом, строительству которого и он помогал как мог...

Он навсегда запомнил пословицу, — ее не­устанно повторял Матвей Иванович: «Терпение и труд все перетрут».

В конце апреля бригады ушли в степь, на свои участки. Ушли с палатками, вагончиками, тракторами, сеялками, грузовиками. Централь­ная усадьба сразу опустела. Треть людей должна была жить в поле и готовиться к подня­тию целины. И только тогда, когда вся земля будет вспахана, они вернутся на центральную усадьбу.

За несколько дней до начала пахоты Матвей Иванович, и без того усталый и раздраженный, — он-то спал меньше других, — рано утром поехал по делам на Степной разъезд.

Как раз в тот час пришел состав с разным имуществом для совхоза. Вместе со взрослыми платформы и вагоны разгружала команда Тентекбая. Ребята работали, а Тентекбай, по обыкновению, распоряжался. Но откуда было Матвею Ивановичу знать, что Тентекбай умеет только командовать...

Матвей Иванович поблагодарил рабочих за срочную выгрузку нужных совхозу вещей и не зaбыл о ребятах. Тут-то к нему и подкатился Тентекбай. Ох, хитрый был парень! Знал, когда надо выскочить...

— Мы бы сделали еще больше, — говорил этот хвастун, — если бы Карсыбек не перетянул к себе моих ребят. Эта рыжая Сонька пообещала подарить им цветные карандаши и краски. Вот они и сбежали к Карсыбеку.

Команда Тентекбая не слышала этого раз­говора: ребята сразу бы осадили своего «командира». Они-то знали, что никаких карандашей и красок Соня не обещала тем, кто ушел в команду Карсыбека. Но Тентекбаю соврать — что плю­нуть.

Матвей Иванович очень рассердился на Кар­сыбека. Ведь он предупреждал его и строго на­казывал, чтобы тот не занимался переманива­нием ребят. И вдруг такая история... И он, конечно, пообещал Тентекбаю вернуть в его коман­ду всех переманенных ребят.

занялся другими де­лами, а с ними не все было благополучно. Он по­ссорился с Ильясом Жаркеновым, упрекая его в том, что разгрузка эшелонов идет очень медлен­но. В совхоз он вернулся злой-презлой. Там, как вы понимаете его ждали дела, а их было немало.

Может быть, он и забыл бы о жалобе Тентек­бая — до того ли ему было! Но, как на грех, Кар­сыбек в тот час сидел в конторе, поджидая дирек­тора совхоза. Он должен был передать ему запи­ску главного инженера, уехавшего в самую даль­нюю бригаду — за тридцать километров от центральной усадьбы.

Карсыбек ждал Матвея Ивановича, сидя на корточках в уголке его кабинета за печкой, — ждал очень долго, хотел есть, устал сидеть, но сидел. Такой уж он был терпеливый.

Ладно. Сидит Карсыбек, ждет Хижнякова, а в кабинете, кроме него, еще десятка два людей. Шум, споры, то и дело трещит телефон.

. Карсыбек хотел было встать и подойти к нему, да не тут-то было! Матвея Ивановича сразу окружил народ, и нача­лись разговоры без конца.

Агроном битых полчаса говорил с директором о предстоящей пахоте. Их разговор то и дело прерывался телефонными звонками. И откуда только не звонили Хижнякову! С разъезда сооб­щали, что пришли три состава со строительными материалами, платформы надо срочно разгру­зить, а рабочих не хватает: посылайте, мол, сво­их... Не успел Матвей Иванович распорядиться насчет посылки рабочих, позвонили из райкома партии с требованием немедленно прислать ка­кие-то сведения. Затем с Матвеем Ивановичем очень долго говорил секретарь районного коми­тета партии. В перерывах между телефонными звонками Матвей Иванович разговаривал с теми, кто был в кабинете, а телефон знай названивал... Кто-то требовал срочной доставки бензина, кому-то была нужна машина для перевозки хле­ба в бригады... Потом пришли специалисты, ко­торые строили плотину на Черной речке и боль­шое водохранилище. Ведь воды теперь требова­лась прорва — и для людей и для разных машин. Не успели специалисты закрыть двери, явились какие-то товарищи, приехавшие в командировку, и потребовали, чтобы им устроили жилье.

Кое-как устроив командировочных, Матвей Иванович начал разговор с новоселами, только что приехавшими с разъезда... Между тем глав­ный бухгалтер отчаянно кричал в телефонную трубку, требуя, чтобы банк срочно отпустил день­ги для выдачи заработной платы... Ушли новосе­лы — явился Миша Белянович и принялся тор­мошить Матвея Ивановича и Габита Нурманова, жалуясь, что они забыли о том-то и том-то. Матвей Иванович и Нурманов до хрипоты спори­ли с ним. Едва окончился спор, в кабинет вва­лился дюжий парень в тельняшке и начал, и на­чал...

Оказывается, он работал в Москве шофером такси, а тут его сунули в повара.

— Я принимаю это за личное оскорбление и сию же минуту уеду домой! — кричал он.

Миша Белянович вытолкал буяна, а на смену ему явился еще один.

Этот служил в Саратове милиционером, ника­кой специальности не имел и просил Хижнякова помочь ему... ну, скажем, послать его на выучку к какому-нибудь трактористу.

И всё новые и новые люди появлялись в каби­нете, плотным облаком висел под потолком та­бачный дым и звонил без умолку телефон.

Матвей Иванович отвечал на звонки, подпи­сывал бумаги, сам писал записки и распоряжения; люди уходили с ними довольные или серди­тые; некоторые ругались на чем свет стоит. Потом опять звонил телефон. Матвея Ивановича при­глашали на заседания, собрания. Он отказывал­ся. Ему кричали в трубку, что он должен явить­ся. Матвей Иванович отвечал, что не разорвать­ся же ему на сто частей...

Тут за окном послышалось что-то похожее на пулеметную стрельбу. Карсыбек усмехнулся, сидя в углу. Он знал, кто примчался на централь­ную усадьбу: не иначе Марьям на своем мотоцик­ле, треск которого был так похож на пулеметную очередь. И в самом деле, через минуту в кабинет быстро вошла Марьям...

Ну и боевая же была эта Марьям! Приехала она в отпуск недели за три до первомайских праздников, чтобы помочь сестре-трактористке и двум ее ребятишкам устроиться, на новом месте.

Марьям и не думала оставаться на целине. Она работала агрономом в колхозе недалеко от Алма-Аты, и ей там все нравилось. Да и любили Марьям в том колхозе. И как не любить, как не восхищаться ею!

Стройная, с матовым румяным лицом, она казалась подростком. Ей и семнадцати-то лет нельзя было дать, хотя на самом деле перевалило за двадцать. И такая она была подвижная, такая энергичная, что все просто диву давались!

Сначала сестра, потом агроном Барташвили принялись уговаривать Марьям остаться на це­лине. Матвей Иванович предложил ей должность участкового агронома. Под ее началом должно быть три бригады.

Легко сказать — три бригады! Ведь у каждой бригады было почти по пяти тысяч гектаров зем­ли, десятки тракторов, комбайны и другие маши­ны. Должность участкового агронома и без того ответственная, а тут такой размах! Надо следить за исправностью машин во всех трех бригадах, чтобы по команде директора они в любой час дня или ночи могли начать пахать целину. И пахать не кое-как, а очень глубоко, иначе никакого уро­жая целина не даст. Марьям должна была следить за качеством работы и заботиться о тысяче мелочей.