Мой помощник Карсыбек (стр. 4 )

Хотя в колхозе, где работала Марьям, земли было в десять раз меньше, она согласилась остаться в «Тихом Углу». Поехала она в колхоз, договорилась с председателем (сначала он ни за что не хотел отпускать ее, да и кому охота рас­ставаться с такой девушкой!), забрала мотоцикл, чемодан, постель и вернулась в совхоз. Встретили ее здесь очень приветливо.

Однако Марьям оказалась девицей с таким характером, что хоть беги от нее! Насядет на Матвея Ивановича, на агронома, на подначаль­ных ей бригадиров и до тех пор их утюжит, пока все не будет сделано, как ей надо. Конечно, все, что она требовала, шло на пользу совхозу.

А на мотоцикле ездила... да нет, не ездила, а носилась сломя голову. Марьям летит по степи, не разбирая дорог, по ковылю, по кочкам, по норам сурков, и только струйка газа вьется позади.

«Ну, чистый шайтан! Право, шайтан!» — думал Карсыбек, глядя, как эта девушка мчится по целине.

Соня влюбилась в Марьям с первого взгляда и тут же решила стать агрономом. А вот Карсы­бек — тот до сих пор не знал, кем ему быть. Ему хотелось водить машину, строить дома, командо­вать походной кухней, быть милиционером, сле­сарем, директором совхоза. Но ведь сразу всем быть нельзя. Вот и метался бедный парень. Сего­дня он решал быть трактористом, завтра — пова­ром...

Соне частенько становилось тошно от его лег­комыслия. Серьезная девочка была эта рыжая Соня, что и говорить. И, уж конечно, раз она ре­шила стать агрономом — она будет им...

Хорошо. Влетает Марьям в кабинет и с ходу начинает что-то требовать для своих бригад. Вце­пилась в Матвея Ивановича и говорит, говорит, говорит... А у того, как заметил Карсыбек, глаза помутнели, лоб в испарине, волосы спутаны, го­лос совсем охрип. И захлебывается кашлем от множества выкуренных папирос.

А Марьям стучит по столу кулаком:

— Где горючее для третьей бригады? Она вот-вот должна начать пахать, вы забыли об этом? Почему до сих пор четыре трактора второй бригады стоят на центральной усадьбе? Где сто­лы, стулья, ведра и кастрюли для бригадных ку­хонь?..

И в том же тоне минут десять разоряется на весь белый свет.

Агроном пытался унять ее. Куда там! Этого почтенного, ученого человека, который добро­вольно уехал из Тбилиси, бросив дом и прекрас­ный сад, она обзывает «рохлей», партийного сек­ретаря товарища Нурманова — «главноуговаривающим», Мишу Беляновича, который попытался урезонить ее, — страшно сказать! — «всадником без головы», бухгалтера — «ходячим арифмомет­ром»... Даже главному инженеру, которого тут, не было, досталось. Марьям назвала его «бол­тушкой». Так пройдясь по всем главным, Марьям набросилась на самого главного в совхозе — на Матвея Ивановича.

И только тут Карсыбек понял, как трудно быть главным! Сколько же у главного дел!.. За все отвечай, все знай, все умей сделать, все учти, ничего не забудь, умей разговаривать с людьми без криков и оскорблений, унимать таких беше­ных, как Марьям, быть твердым в расправе с те­ми, кто приехал на целину не работать, а безобразничать или зашибать длинные рубли, принимать бесконечный поток новоселов, выслу­шивать жалобы, просьбы, попреки, советы, по­желания, часто противоречивые... И при всем том ни на одну минуту не терять твердости духа, держать себя в руках, чтобы часом не взорваться и не наговорить грубостей.

Карсыбек вздохнул. «А как же приходится тем, кто самые главные?» И он махнул рукой. Этого он не мог представить и в тысячной доле.

...Кое-как Матвей Иванович успокоил Марь­ям, бушевавшую словно буран.

Она кричит, а он смеется. Она еще пуще кри­чит, а он хохочет. Ну, тут Марьям не выдержала и сама рассмеялась. Ведь кричала-то она не со зла, а из добрых побуждений: очень уж любила свою работу и хотела, чтобы ничто ей не мешало.

Насмеявшись вволю, Матвей Иванович ска­зал:

— Ну, дочка, все выложила? — Он всегда называл так Марьям. Он очень любил и уважал в ней напористость и упорство, когда она ставила перед собой какую-нибудь цель.

— Все, — улыбаясь, отвечала Марьям.

— Хорошо. Сейчас товарищ Нурманов пой­дет с тобой, распорядится насчет тракторов и всего прочего. Потом поедет в твои бригады и там поможет тебе.

Марьям и Габит Нурманов вышли, и тут Матвей Иванович напустился на свой штаб. Ох, и попало же всем! И агроному, и бухгалтеру, и Мише Беляновичу... Они только глазами хлопали. Да и что они могли сказать? Все, что им го­ворил Матвей Иванович, было сущей правдой.

Миша Белянович попробовал было оправ­даться, но Хижняков раскипятился не на шутку. Он не кричал, да и не мог кричать, но говорил такие жесткие и гневные слова, что Мише стало стыдно. Он покраснел и обещал исправить все упущенное. И тут Матвей Иванович увидел Карсыбека. Гнев, усталость, нервное раздражение еще кипели в нем. И мальчик тотчас почувство­вал, что ему готовится добрая баня.

— Подойди сюда, Карсыбек, — холодно за­говорил Матвей Иванович. — Во-первых, почему ты торчишь здесь?

Карсыбек сказал, почему он просидел здесь ровно пять часов, и передал Матвею Ивановичу записку главного инженера. Записка была, веро­ятно, не из приятных, потому что Матвей Ивано­вич нахмурил лоб и распалился еще больше.

— Хорошо, — ледяным голосом сказал он, пряча записку в стол. — Во-вторых, ответь мне: зачем ты переманил ребят из команды Тентекбая? Кто это обещал им цветные каранда­ши и краски, если они убегут от него? Разве я не говорил тебе, чтобы ты не смел переманивать ребят с разъезда? Они тоже помогают взрослым и не хуже, чем вы здесь помогаете нам. Так вот: завтра же все ребята из команды Тентекбая должны уехать из совхоза и не возвращаться сюда. Ясно?

— Ясно, — пролепетал Карсыбек.

— То-то! — Матвей Иванович поднялся. — Я иду в столовую, с утра ничего не ел. — Он вы­глянул в окно. На дворе сгущались сумерки. — Батюшки, уже вечер, а я не заметил!

Хижняков вышел, даже не поглядев на Карсыбека. Следом вышли Барташвили и бухгалтер.

А Карсыбек сидел в уголке и плакал. Плакал он редко. И не заплакал бы теперь, если бы не эта страшная несправедливость... Плакал оттого, что Матвей Иванович поверил лгуну Тентекбаю. Плакал потому, что Матвей Иванович обидел его.

В другом углу сидел Миша Белянович и, вздыхая, переживал недавнюю вздрючку. Услышав всхлипывания Карсыбека, он подсел к нему.

— Полно реветь-то! — начал Миша с грубо­ватой нежностью. — Поди, не девчонка... Ну, пе­рестань, командир воинства! Я все слышал и по­могу тебе... А этот Тентекбай препаршивый па­рень! Ясно, наврал Хижнякову. Но, тем не менее, тебе придется помириться с Тентекбаем.

— Никогда! — Карсыбек отчаянно замотал головой. — Ни за что!

— Нет, придется, — без всякой нежности проговорил Миша.

— Он наврал на нас с Соней! — выкрикнул Карсыбек. — Он дурной малый! Он только командует, а сам ничего не делает. И его ребята пришли к нам потому, что хотят помогать строить школу... То есть когда ее начнут строить. Тентекбай дрянь!

— Тем более, — спокойно продолжал Ми­ша. — Тем более надо вас помирить. Помирить и сделать так, чтобы Тентекбай не только распоря­жался, но и работал. И потом, зачем вам с Соней ребята, которых вы переманили?

— Да не переманивали мы их!

— Ну хорошо. Положим, они сами прибежа­ли. Зачем они вам? А почему бы вам не принять в команду ребят, которые приехали в совхоз? Человек пятнадцать таких, как ты, здесь набе­рется.

Карсыбеку и в голову не приходило привлечь в команду ребят-новоселов. Держались они особ­няком и были по горло заняты домашними дела­ми — каждый из них помогал родителям устраи­ваться на новом месте. Так он и сказал Мише.

— Что ж, ты прав, — согласился Миша. — Но теперь почти все новоселы худо-бедно устрои­лись, и домашними делами ребята заняты мень­ше. Я поговорю с ними, и они охотно пойдут в твою команду. Ведь вы примете их?

— Ну конечно! — вырвалось у Карсыбека.

— А на днях я соберу всех вас, позову Тентекбая, и у нас будет пионерский отряд. А пионе­рам враждовать нельзя.

Карсыбек чуть не подскочил от радости. Пио­нер! Носит красный галстук, значок... Он много слышал о пионерах от Сони.

Да ради этого он готов хоть трижды поми­риться с бездельником Тентекбаем!

На том и порешили. Но, как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

о разных важных событиях на целине и в жизни Карсыбека

1

Седьмого мая третья бригада, чья земля до­статочно подсохла, начала пахать целину.

Для тех ребятишек, которые живут в деревне, пахота — дело привычное. Там землю пашут и осенью под зябь, и весной. Там этим занимаются из года в год, из века в век.

Давно, очень давно начали люди пахать зем­лю и сеять хлеб. И в других странах и в России. Об этом занятии, как о самом главном в стари­ну, не раз сообщалось в летописях. Первая такая запись относится к году девятьсот сорок шестому. Больше чем тысячу лет назад Русью правил князь Олег. Вы, конечно, знаете о нем. Знаете и знаменитое стихотворение о вещем Олеге. Так вот, князь Олег в одном из своих посланий к древ­лянам упоминает о нивах, которые вспахиваются людьми, чтобы выращивать хлеб.

При раскопках древних курганов невдалеке от города Бронницы был найден скелет женщины с серпом. Умерла она, как установили ученые, больше тысячи лет назад. В XI веке земледелие становится серьезным делом, и о нем заботятся все князья, правившие отдельными частями древней Руси. Правда, тогда сельское хозяйство ве­лось очень просто: выбирали большой лесной участок, деревья подсушивались, потом выжига­лись или вырубались, корни выкорчевывались, и освободившееся место распахивали и засевали рожью или овсом, пшеницей или просом... Такой способ земледелия назывался подсечным.

Потом крестьяне поняли, что если разделить поле на три части, одна из которых должна каждый год отдыхать, то земля родит лучше. Такой способ и до сих пор называется трехпольным.

Уже тогда люди имели разные сельскохозяй­ственные орудия. Летописцы XV века упоминают о боронах, сохах, плугах... Появились они, разумеется, гораздо раньше. В Уставе Ярослава о земских (то есть земельных) делах упоминают­ся косы, серпы, заступы. В одной из летописей, относящейся к году тысяча сто третьему, пишется о лошади, как о главной рабочей силе в кресть­янском хозяйстве. О том, как убирали, сушили, молотили, а потом размалывали хлеб в муку, го­ворится во многих очень старых летописях.

Шло время, земледелие улучшалось. Вводи­лись новые способы обработки земли, появлялись сложные машины, люди научились лучше пахать, поняли пользу удобрений и многопольной систе­мы обработки почвы, вводили новые культурные растения. В последнее время у нас в СССР нача­ли на громадных площадях сеять кукурузу. Это очень ценное растение. Оно идет и в пищу челове­ку и в корм домашним животным, особенно коро­вам и свиньям.

А совсем недавно партия решила начать осваивать беспредельные степи на Алтае, в Казахстане, в Сибири и в других местах, вспахать целину.

Теперь, когда целина начала давать громад­ное количество хлеба, всем стало ясно, что только люди невежественные, отсталые и не знающие жизни или не желающие узнать ее поближе мо­гут спорить: нужна ли целина или нет, права ли была партия, создавая на целине сотни новых совхозов, или нет.

История последних лет ответила этим малове­рам. Целина живет, богатеет и дает нашей стра­не столько хлеба, сколько никогда бы не дали земли, которые пашутся больше тысячи лет под­ряд.

Вот почему так взволновано было все населе­ние «Тихого Угла», узнав, что третья бригада на­чинает пахать целину.

Не мудрено, что новоселы и работавшие на разъезде ринулись в третью бригаду, где бледный от волнения тракторист Хасан Сарыбаев го­товил свою машину и плуги к тому, чтобы поло­жить первую борозду на целине в совхозе «Тихий Угол».

Марьям и бригадир третьей бригады за не­сколько дней до начала пахоты еще раз измерили участок и разбили его на квадраты, по четыреста гектаров в каждом, отделив их широкими поло­сами от соседних квадратов (или клеток, как их зовут на целине).

Эти полосы служат дорогами. Они же долж­ны защищать будущие посевы от пожаров.

Представьте себе такую картину. Вот на од­ной из клеток созревает богатейший урожай. Идет мимо какой-нибудь растяпа-курильщик, бросает окурок в сухую, как порох, пшеницу... Сразу же начинает полыхать пожар. А тут еще потягивает свежим ветерком — его в степях не занимать стать. Огонь, гонимый ветром, немед­ленно перебрасывается на соседние клетки. И пи­ши пропало — горит труд человеческий, горят несметные богатства! Если бы не было широких полос, пожар мог бы охватить всю степь. Но на дороге огню встает пустое межклеточное про­странство. Здесь нет ни травы, ни пшеницы — только пыль. Машины и тракторы уничтожили все растения и превратили полосу в обыкновен­ную дорогу. Огонь, добравшись до полосы и не находя для себя пищи, угасает.

...И вот тракторист Хасан Сарыбаев, за кото­рым наблюдали десятки глаз, завел двигатель трактора. Тот взревел и несколько минут рабо­тал вхолостую.

Потом Хасан тронул трактор. А к нему при­креплен мощный плуг.

Хасан подъехал к краю первого квадрата. Лемехи плугов опустились и стали на прошлогодний ковыль. Трактор засопел, зафыркал, за­кряхтел, как бы набирая силы, и лемехи вреза­лись в землю.

Люди третьей бригады стояли на границе квадрата шеренгой в десяти метрах друг от друга, чтобы Хасан провел первую борозду, как по линейке.

Но Хасан не смотрел на выстроившихся това­рищей, орущих и машущих ему руками, шапка­ми, косынками. Его глаза устремлены вперед, руки — словно натянутые канаты. Он весь в по­ту. Он заприметил вдали какую-то точку и дер­жит трактор прямо на нее, прямо-прямо, не гля­дя ни на кого... И вот точка достигнута! Хасан повернул трактор.

Первая борозда на земле, которой не каса­лась рука человеческая, проложена! Громовое «ура» несется по степи.

Кому они кричат «ура»? Кого приветствуют? Тракториста Хасана?

Полно! Каждый из них достоин того, чтобы вознести ему славу до небес. Каждый достоин тех радостных криков и чувств восторга, каким был награжден в тот день Хасан Сарыбаев — один из героев и тружеников целины.

Имен их не пересчитать.

Никто не ушел, пока Хасан пахал клетку. Желтовато-бурое пространство превратилось в сплошное черное поле.

...Потом вступили в строй остальные бригады «Тихого Угла». Грохотание тракторов не прекра­щалось днем и ночью. И днем и ночью приходили на разъезд длинные составы цистерн с горючим и громыхали по степным дорогам бензовозы, подвозя топливо для тракторов.

В мае подняли семь тысяч гектаров це­лины, в июне — еще три. Матвей Иванович сообщил в город, что совхоз вспахал половину от­веденной ему земли... И тут случилось нечто невероятное.

2

Об этом случае надо рассказать подробнее. Земля совхоза «Тихий Угол» располагалась вдоль восточного берега Черной речки. Дальше, если помните, шли земли совхоза «Восточный».

Проезжая иногда по самой южной границе своего участка, Матвей Иванович удивлялся: он не примечал там никакого движения. А между тем кончался май. Соседям тоже давно бы надо было пахать целину. Но на полях совхоза «Во­сточный» не слышалось ни голоса человеческого, ни шума тракторов.

— Эх, опаздывают! — с тревогой говорил Матвей Иванович партийному секретарю Габиту Нурманову — они обычно вместе ездили по бригадам.

Ну ладно, соседи соседями, а своя рубаха ближе к телу.

Так вот, сообщает Матвей Иванович куда на­до, что совхозом вспахана половина земли, а ему звонят по телефону и сердито говорят:

— Позвольте, товарищ Хижняков, зачем же вы занимаетесь обманом? Вы вспахали всего треть отведенной вам площади.

Разговор этот слышал Карсыбек. Он сидел в кабинете Матвея Ивановича, поджидая по како­му-то делу Мишу Беляновича. И слышит Карсы­бек, как Матвей Иванович, волнуясь, говорит в трубку:

— Как — треть? Мы вспахали десять тысяч гектаров. А это и есть почти половина нашей земли.

— Нет, — отвечают ему, — только треть. Матвей Иванович кладет трубку и недоумен­но пожимает плечами.

— В чем дело? — спрашивает он главного агронома. — Уж не перепутали ли мы с вами что-нибудь в отчете?

— Да нет, быть того не может, — отвечает Барташвили. — Сводка правильная, я сам три раза проверял отчеты бригад.

Матвей Иванович знал, что Барташвили чело­век дотошный и ни за что не подпишет какую-ни­будь бумажку, пока трижды не проверит, все ли в ней точно. И опять пожимает плечами.

— Вернее всего, — успокаивает его Бар­ташвили, — в областном центре у людей мозги набекрень пошли от множества дел. Вот и напу­тали.

Ну, посудачили, да на том и кончили. Через месяц посылают из совхоза новую сводку. А ее опять режут в два раза. Матвей Иванович взвыл от ярости и бросился в город. Отмахал он три­ста километров по сквернейшей дороге, являет­ся к начальству. А начальник делает ему выговор:

— Плохо пашете, товарищ Хижняков!

— Как — плохо? — переспрашивает Матвей Иванович. — Мы уже две трети целины вспахали.

— Ошибаетесь, — говорит ему начальник ле­дяным тоном. — Не две трети, а половину.

— Позвольте, если вы умеете считать, то пят­надцать тысяч вспаханных гектаров как раз и составляют две трети нашей площади.

— Ничего подобного. Пятнадцать тысяч — это не две трети, а чуть поменьше половины.

— Уж просто не знаю, у кого из нас двоих мозги не в порядке...

Начальник рассердился:

— При чем тут намеки на мозги? У вас земли тридцать две тысячи гектаров.

— Сколько? — не сразу понял Матвей Ива­нович.

— Тридцать две тысячи, которые вы должны вспахать. Да еще десять тысяч резервной целины...

Матвей Иванович ушам не верит:

— Откуда же это?

— Да ведь вам передали всю землю совхоза «Восточный». Разве вы не знаете об этом?

— Первый раз слышу.

— Неужели вы не получали приказа мини­стра о том, что совхоза «Восточный» не будет, а вся его земля передается вам?

— То есть ни духом ни слухом.

— Тьфу ты! — И тут начальник кого-то обру­гал. — Значит, забыли вам послать приказ.

— Оно и не мудрено, — улыбнулся Матвей Иванович. — У вас, поди, всяких приказов не од­на сотня.

— Сотня? Тысячи, уважаемый, тысячи! Лад­но. Забирайте эту землю и пашите.

— Да что вы! — Матвей Иванович руками замахал. — Да как же я ее вспашу? У меня людей столько не найдется и тракторов не хватит.

— Ничего, поможем тракторами и трактори­стами, — успокоил начальник совсем убитого Хижнякова.

Подумать только, в этом году вспахать, а в будущем засеять тридцать две тысячи гектаров! Это после тех пяти тысяч гектаров, которыми так гордился его колхоз в далекой черноземной об­ласти! Правда, там не было такой могучей техни­ки, какую партия бросила на целину.

Хорошо. Приказ есть приказ. Ведь сам Хижняков сказал новоселам: «Мы с вами на фронте». А на фронте сначала выполняют приказ, а уж потом рассуждают: правильный он или нет. Матвей Иванович подсчитал в уме и сказал:

— Мне надо еще двадцать тракторов.

— Да хоть тридцать! — в восторге восклик­нул начальник.

— Нет, зачем же... Они пригодятся в других совхозах, — хмуро заметил Матвей Иванович.

— Вы настоящий патриот целины и комму­нист! — восторженно проговорил начальник.

— Уж какой есть, — усмехнулся Матвей Иванович. — Мне не впервые такие «подарки» принимать на свою шею. Года четыре назад я ра­ботал в черноземной области главным агрономом совхоза «Пятилетка». Просидел там шестна­дцать лет, а потом меня позвали в другой, очень хороший совхоз. Я, конечно, обрадовался. Вызва­ли меня в областной комитет партии и сказали: «В том богатом совхозе и без вас обойдутся, а вот не поехать ли вам, товарищ Хижняков, пред­седателем колхоза в село Крутые Горы?.. А тот колхоз считался самым большим в области, но и таким плохим, что надо бы хуже, да не найти Меня это предложение обухом по голове трахну­ло. Да ничего не поделаешь: коммунист должен быть там, где плохо. Ну, поехал я в Крутые Горы, горюшка хлебнул предостаточно, но колхоз все-таки поставили на добрый путь...

— Так, значит, вам и карты в руки! — рас­смеялся начальник. — Были вы председателем большого колхоза, теперь будете директором большого совхоза. Гордитесь, товарищ Хижняков!

— Да чего там! — отмахнулся Матвей Ива­нович. — Слава, знаете, меня вовсе не прельщает. Сами понимаете: большое хозяйство — большие хлопоты. А у меня их и без того предостаточно...

Все это Матвей Иванович, посмеиваясь, рас­сказывал за ужином в доме начальника станции Ильяса Жаркенова. Он поздно приехал из горо­да, встретил Ильяса, и тот пригласил его к себе.

Матвей Иванович был частым гостем в друж­ной семье Жаркеновых.

В тот же день у Жаркеновых ужинал Карсыбек. И он тоже слышал рассказ Хижнякова о том, как он стал директором громаднейшего сов­хоза. Спустя некоторое время Карсыбек рассказал мне эту историю.

А я рассказываю ее вам.

3

Пахали все лето и кончили пахоту только в сентябре.

В тот день, когда последний трактор проло­жил последнюю борозду, Карсыбек и Соня забрались на верхушку водонапорной башни.

Перед ними на много километров прямо, вправо и влево, по обоим берегам Черной речки, лежала степь, какой Карсыбек даже во сне не мог бы увидеть.

Вокруг — бесконечное количество черных клеток, между ними — широкие дороги. Сколько машин прошло по ним! Сколько людей про­ехало!..

А позади необозримого вспаханного про­странства — оно тянулось на сорок километров вдаль и на много километров на восток — белели палатки новоселов, красноватые вагончики бри­гадных станов, рассеянных далеко друг от друга. В ближних бригадах, станы которых можно было рассмотреть с башни, Карсыбек и Соня ви­дели ряды тракторов — они сделали свое дело. Рядом высились комбайны. Им предстояла рабо­та в будущем году. Эти гиганты с хоботами, за­дранными вверх, как у слонов, издали казались чудовищными животными, что бродили тут на за­ре жизни нашей планеты.

Вы спросите: почему же Матвей Иванович, вспахав целину, не засеял ее в том же году ози­мым хлебом, как это делается в других областях? Он не мог сеять озимый хлеб. Зимы здесь та­кие суровые, что побег пшеницы, выброшенный семенем, непременно погибнет от холода и вет­ров. На целине в тех местах сеют только то, что успевает созреть за короткое, но очень жаркое лето: золото нашей страны — яровую пшеницу, «царицу полей» — кукурузу, просо, овес, подсол­нечник, овощи, травы. Может быть, когда-нибудь люди придумают, как сеять озимый хлеб и на ка­захстанской целине.

Однако вернемся к Карсыбеку и Соне, сидев­шим на вершине водонапорной башни.

Влево Карсыбек и Соня видели поселок Степ­ного разъезда. Он так разросся, что, не происхо­ди все это на глазах Карсыбека, он не узнал бы места, где родился. Его родной домик был едва приметен среди множества высоких домов с островерхими крышами из разноцветного шифе­ра. Дома располагались теперь не только по одну сторону железнодорожной насыпи, но и пере­ползли через нее.

Еще левее, там, где с прошлой осени начали рыть котлован, высилось могучее, тяжелое бело­каменное здание такой вышины, что водонапор­ная башня по сравнению с ним казалась карли­ком. Это элеватор. Правда, его еще не дострои­ли, но в будущем году он примет сотни тысяч пу­дов целинного хлеба. Чуть подальше строили зер­носушилку. А вправо от нее раскинулось огром­ное, огороженное забором поле, заставленное тракторами и машинами автомобильной базы, готовящейся к тому, чтобы перевозить хлеб из бригад на элеватор и зерносушилку. Рядом, тоже за забором, — большая площадь, заваленная ящиками и бочками. Там же под навесами лежа­ли горы мешков, набитых мукой, крупой, саха­ром. Это торговая база. Сюда свозили из даль­них городов все, что надо новоселам: еду, обувь, одежду, велосипеды, мотоциклы, мебель, посуду, постельные принадлежности, радиоприемники, часы — все, без чего заводской рабочий, рабочий совхоза, крестьянин или интеллигент не могут обходиться.

А ведь на целину приехали и пожилые — правда, не очень много — и молодежь, и все они тянутся к культуре так жадно, что просто невоз­можно дать им все, что нужно.

4

Партия позвала молодежь на штурм целины. Только в один Казахстан только за один год, ко­гда начали распахивать степь, приехало сто шестьдесят три тысячи юношей и девушек. Приезжали одиночки, приезжали люди семейные.

Подумать только — сто шестьдесят три тысячи человек! Их надо было разместить, накормить, дать работу, научить новой специальности тех, кто либо вообще ничего не умел делать, либо де­лал у себя то, что целине, ну, никак не требуется.

Правда, за работой дело не стало. В первый же год новоселы Казахстана распахали миллио­ны гектаров целины.

И тут, как везде во всей нашей стране, вла­ствует один закон: будешь честно, по-ударному, как говорится, работать — больше заработаешь. Больше заработаешь — больше купишь для себя, для своего дома, лучше, богаче, культурнее будешь жить.

Конечно, каждый целинник мечтает о своем собственном домике. И многие из них уже обза­велись ими. Государство продает им дома в кре­дит. А что это значит? Каждый новосел, желаю­щий построить домик, получает тринадцать тысяч рублей. Выплачивает он их государству в течение десяти лет, равными долями. И государству не внаклад и новоселу выгодно: не тотчас выкла­дывать деньги на обзаведение жильем.

А в тысяча девятьсот шестидесятом году, как мне сказали, каждый целинник будет жить в отдельной квартире из двух — трех комнат, с ка­нализацией, водопроводом и электричеством. Электричеством уже сейчас залиты все совхоз­ные поселки. А в Казахстане таких поселков руками молодых людей за три года возведено три­ста тридцать семь! Триста тридцать семь

боль­ших поселений! Тут и школы, и клубы, магазины, больницы, бани, пекарни, столовые, мастерские, аптеки — то есть все то, что вы видите на своей улице, если живете в городе или в селе, если вы там выросли.

Конечно, далеко не все построено... И далеко не все может купить новосел в совхозном мага­зине. И клубы не совсем благоустроены, и боль­ниц не хватает, и с едой бывают оплошности.

Есть добрая русская пословица: «И Москва не одним днем строилась». Так же и на целине. И там все будет, как в любом благоустроенном рабочем поселке, каких много вокруг Москвы и других городов.

Дай срок — все придет!

И уж если молодежь, отважная молодежь то­го целинного совхоза, о котором так много рас­сказывали мне Карсыбек, Соня и другие дети, не покладая рук работала в голой степи, в снежные бураны — они свирепствовали там вплоть до ап­реля, — в лютые морозы, а потом в ужасающую жару, да еще при ветрах небывалой силы, вспа­хала десятки тысяч гектаров земли, — этой ли молодежи бояться чего-нибудь?!

Ведь главное-то сделано!

Да, главное в совхозе «Тихий Угол» сделано. Не только вспаханная земля — плод героических усилий — лежала перед Карсыбеком и Соней, дыша теплом, и не только палатки да вагончики мелькали перед их глазами. Они видели улицы, проложенные там, где недавно высился только дом, занятый конторой совхоза. Теперь уже де­сятки домов, больших и маленьких, разбежались во все стороны.

А там, где Матвей Иванович воткнул кол, назвав его в шутку «школой», — там стояла пер­вая в совхозе школа, предмет мечтаний Кар­сыбека, Сони и других ребят.

Настоящая школа, со светлыми классами, учительской, библиотекой, физическим кабинетом. Везде новешенькие парты, шкафы и столы. Все блестит, все свежее...

Школу ставили новоселы, только что обучив­шиеся строительному делу. Новоиспеченные плотники, никогда до того дня не державшие в руках пилы и топора, возвели стены. Кровельщи­ки, всего-то полгода назад и думать не думавшие о такой профессии, покрыли школу шифером. Штукатуры, которые о штукатурке знали столько же, сколько мы с вами, оштукатурили школу снаружи и внутри. Маляры — малярная кисть им и не снилась — покрасили стены, парты, столы. Печники, никогда не державшие в руках кирпи­чей, выложили печи.

И сделали всё на славу — вот что удивитель­но! Впрочем, иначе и быть не могло. На стройке школы каждый день бывали Матвей Иванович или Габит Нурманов, а чаще всего Миша Белянович. Все они в один голос твердили строителям:

— Строим первую целинную школу — вам это понятно?

— Понятно!

— И чтоб сделать как следует, по-целинному!

— Есть сделать по-целинному! — хором отве­чали строители.

А голоса ребят из команды Карсыбека и Сони звучали звонко в этом хоре голосов.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

в которой все становится на свое место, а кроме того, пойдет описание событий,

иногда не слишком интересных, но, по­верьте, очень нужных

1

Миша Белянович, пообещав Карсыбеку и Со­не заняться с ребятами и собрать их в первый целинный пионерский отряд, на следующий день забыл об этом. И не потому, что был легкомыс­ленным парнем. Нет, не в том дело. Я уже обмол­вился: наступила горячая пора, и Миша был за­нят весь день.

Войдите в его положение. Триста комсомоль­цев в одной только совхозной организации. Да если бы все они жили на центральной усадьбе! Куда там! Двадцать комсомольцев в одной, три­дцать — в другой, семнадцать — в третьей, а до нее сорок километров с гаком. А вы знаете, что такое этот самый «гак» в степи? Он может рав­няться и пяти и пятнадцати километрам, в при­дачу к уже вымеренным.

Когда Матвею Ивановичу передали землю совхоза «Восточный», пришлось создать еще не­сколько бригад. И во всех бригадах Мише Беляновичу — комсомольскому вожаку — надо было непременно побывать и пожить там хотя бы день­ка два. А как же иначе! На то он и выбран секре­тарем комсомольской организации, чтобы не си­деть на центральной усадьбе, а быть рядом с комсомольцами. Тут уж не поленись, катай по степи с утра до ночи, ночуй где попало, ешь что придется.

В одной бригаде надо наладить выпуск боево­го листка, в другой — провести комсомольское собрание, в третьей комсомольцы не выполняют норм, работают небрежно, пашут мелко и с огре­хами, хотя должны показывать пример прочим. Значит, надо лентяев как следует пропесочить, а хороших похвалить, отметить в газете, выхлопо­тать у Матвея Ивановича премии для них.

Нет, дел у него в те месяцы было столько, что просто с ума сойти. Следить, чтобы вовремя под­везли горючее, еду, воду, выслушивать жалобы, организовать соревнование, что-то посоветовать, что-то выдумать, чтобы облегчить работу и усло­вия жизни новоселов... И всегда и во всем помо­гать партийному секретарю товарищу Нурманову, у которого тоже дел хватает с избытком; не отказывать, конечно, в помощи Матвею Иванови­чу, главному агроному, главному инженеру, бригадирам и тем, кто первый раз сел на трак­тор; гнать вон заведомых лежебок, скандалистов и рвачей.

Но ведь Миша был не только комсомольский вожак, но и мастер на все руки. Сколько раз Карсыбек и Соня видели его лежащим под трактором, сколько раз замечали они, как Миша помогал молодым шоферам починить машину! Сколько столбов поставлено было с помощью этого парня! А сколько тонн проводов — теле­фонных и электрических — навешено с его участием!

Да не счесть!

И носился он на своем мотоцикле так же бе­шено, как Марьям. Кстати сказать, Марьям не пропускала ни одного случая подковырнуть ком­сомольского вожака и обозвать его при всех «всадником без головы». Этой неугомонной де­вице казалось, что Миша слишком снисходителен к комсомольцам и слишком много им спускает... Ну, это уж напрасно! Ничего и никому он не спускал, «всадником» был действительно отлич­ным, а голова у Миши светлая, умная, и он дер­жал в ней множество дел и мыслей.

И не мудрено, что он забыл о своем обеща­нии, данном Карсыбеку.

Карсыбек ждал день, другой, прождал целую неделю... Мишу было так же трудно поймать, как и Марьям. Ну, что делать? Карсыбек хорошо за­помнил резкий и суровый разговор, который вел с ним Матвей Иванович. Недели две он старался не показываться на глаза Хижнякову.

А потом пошел с повинной к Тентекбаю и на­чал извиняться перед ним, как было приказано Матвеем Ивановичем.

Тентекбай фыркнул и даже разговаривать не пожелал с Карсыбеком. Соня принялась уговари­вать задиристого парнишку. Сказала, что Миша Белянович скоро соберет всех ребят в пионерский отряд и все равно Тентекбаю придется мириться с Карсыбеком. А Тентекбай и ухом не повел. Нарочито хрипло, подражая кому-то из взрослых, он презрительно сказал:

— Сдался мне ваш отряд! У меня у самого есть отряд. Побольше вашего.

И не врал. За это время на разъезде появи­лось много новых людей, они привезли с собой семьи, и Тентекбай полностью возместил свои по­тери.

Когда Карсыбек упавшим голосом пролепе­тал, что Хижняков приказал отпустить всех ребят, которые раньше были в команде Тентекбая, тот нагло рассмеялся:

— Нужны они мне! Нет, уж раз сбежали, пусть у вас остаются.

И ушел, нахально посвистывая.

Соня от возмущения двух слов не могла вы­молвить, а потом разразилась таким количеством их, что иному оратору хватило бы на длинную речь. Она вообще любила поговорить и палила словами, будто пулемет.

Однако можно было возмущаться сколько влезет, но держать в команде Тентекбаевских ребят нельзя. — еще больше рассердится. Да и ребята не хотели возвращаться к Тентекбаю.

Соня, нахмурившись, сказала:

— Хватит распускать нюни, Карсыбек! Про­тивно смотреть! Ты останешься начальником своих ребят, а из Тентекбаевских мы организуем новую команду.

Ну, умница! Все просто подпрыгнули от радо­сти. И приказ Матвея Ивановича будет выпол­нен, и Тентекбай не получит обратно ни одного человека, если бы даже захотел. А Соня продол­жала:

— Да постойте вы! Распрыгались, как глу­пые козы. Эта вторая команда будет работать не только в совхозе, но и везде, где появятся сроч­ные дела. Ясно?

— Только не на разъезде, — угрюмо сказал Карсыбек.

— И на разъезде, если понадобится! — обо­рвала его Соня.

Теперь надо было выбрать начальника второй команды. И вдруг вылез толстый ленивец Омар. Он, видите ли, захотел быть «начальником». Все, конечно, рассмеялись, а Омар, покраснев и так надувшись, что щеки его вот-вот должны были лопнуть, выпалил:

— Вот я превращусь в атомную бомбу и взо­рву вас всех к чертям собачьим!

Команда так и ахнула. И где этот увалень мог подслушать такие слова? Что касается того, что он может «превратиться», — это от Омара слы­шали и раньше. Глупый парень твердо верил, что человек может превратиться во что угодно, толь­ко надо знать «вещее слово». И он, представьте, хвастался, будто знает такое слово. Ну не вздор ли?!

Но «собачьи черти»!.. Это-то откуда?

Ох, и попало же Омару от сестрички! Сперва она прочла ему лекцию о том, какой он глупый. Потом еще одну — о том, что люди ни во что и ни в кого превращаться не могут. И, наконец, спе­циальный раздел лекции был посвящен доказа­тельствам полного отсутствия на свете чертей вообще, а собачьих — в частности. Эту часть лек­ции Соня сопроводила несколькими довольно неприятными хлопками по тому месту, что распо­лагалось у Омара пониже спины.

Омар, рыдая, заявил, что он никогда, нико­гда, никогда не будет атомной бомбой, а будет заведующим игрушечным магазином, чтобы са­мому играть во все игрушки.

Столь категорическое заявление не встретило возражений у команды. Соня вытерла слезы, ко­торые обильно текли из глаз Омара. На том и покончили.

А своим начальником вторая команда выбра­ла Соню.

Карсыбек дал ей такую блестящую ха­рактеристику, что Соня краснела, бледнела и, ко­кетливо склонив голову, говорила: «Вот еще!», «Да нет, ребята, я вовсе, вовсе не гожусь в на­чальники!» и так далее.