Учебно-методический комплекс (стр. 5 )

4) "...в природе все совершается... диалектически, ...она движется не в вечно однородном, постоянно снова повторяющемся круге, а пере­живает действительную историю" (К. Маркс)

5) "Так как природа есть начало движения и изменения, а предме­том нашего исследования является природа, то нельзя оставлять не вы­ясненным, что такое движение: ведь незнание движения необходимо влечет за собой незнание природы" (Аристотель)

11. ТЕКСТЫ ДЛЯ АНАЛИЗА

1. АРИСТОТЕЛЬ (384—322 ДО Н. Э.)[ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФИЯ И ЗАЧЕМ ОНА?]

...Следует рассмотреть, каковы те причины и начала, наука о которых есть мудрость. Если рассмотреть те мнения, какие мы имеем о мудром, то, быть может, достигнем здесь больше ясно­сти. Во-первых, мы предполагаем, что мудрый, насколько это возможно, знает все, хотя он и не имеет знания о каждом пред­мете в отдельности. Во-вторых, мы считаем мудрым того, кто способен познать трудное и нелегко постижимое для человека (ведь воспринимание чувствами свойственно всем, а потому это легко и ничего мудрого в этом нет). В-третьих, мы считаем, что более мудр во всякой науке тот, кто более точен и более спосо­бен научить выявлению причин, и, [в-четвертых], что из наук в большей мере мудрость та, которая желательна ради нее самой и для познания, нежели та, которая желательна ради извлекае­мой из нее пользы, а [в-пятых], та, которая главенствует, — в большей мере, чем вспомогательная, ибо мудрому надлежит не получать наставления, а наставлять, и не он должен повино­ваться другому, а ему — тот, кто менее мудр. Вот каковы мнения и вот сколько мы их имеем о мудрости и мудрых. Из указанного здесь знание обо всем необходимо име­ет тот, кто в наибольшей мере обладает знанием общего, ибо в некотором смысле он знает все подпадающее под общее. Но, пожалуй, труднее всего для человека познать именно это наи­более общее, ибо оно дальше всего от чувственных восприятий. А наиболее строги те науки, которые больше всего занимаются первыми началами: ведь те, которые исходят из меньшего чис­ла [предпосылок], более строги, нежели те, которые приобрета­ются на основе прибавления (например, арифметика более строга, чем геометрия). Но и научить более способна та наука, которая исследует причины, ибо научают те, кто указывает при­чины для каждой вещи. А знание и понимание ради самого знания и понимания более всего присущи науке о том, что наи­более достойно познания, ибо тот, кто предпочитает знание ради знания, больше всего предпочтет науку наиболее совер­шенную, а такова наука о наиболее достойном познания. А наи - более достойны познания первоначала и причины, ибо через них и на их основе познается все остальное, а не они через то, что им подчинено. И наука, в наибольшей мере главенствую­щая и главнее вспомогательной, — та, которая познает цель, ради которой надлежит действовать в каждом отдельном слу­чае; эта цель есть в каждом отдельном случае то или иное благо, а во всей природе вообще — наилучшее.

Итак, из всего сказанного следует, что имя [мудрости] необ­ходимо отнести к одной и той же науке: это должна быть наука, исследующая первые начала и причины: ведь благо, и «то, ради чего» есть один из видов причин. А что это не искусство творе­ния, объяснили уже первые философы. Ибо и теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоуме­ние, а затем, мало-помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном, например о смене положения Луны, Солнца и звезд, а также о происхожде­нии Вселенной. Но недоумевающий и удивляющийся считает себя незнающим (поэтому и тот, кто любит мифы, есть в неко­тором смысле философ, ибо миф создается на основе удиви­тельного). Если, таким образом, начали философствовать, что­бы избавиться от незнания, то, очевидно, к знанию стали стре­миться ради понимания, а не ради какой-нибудь пользы. Сам ход вещей подтверждает это; а именно: когда оказалось в нали­чии почти все необходимое, равно как и то, что облегчает жизнь и доставляет удовольствие, тогда стали искать такого рода разу­мение. Ясно поэтому, что мы не ищем его ни для какой другой надобности. И так же как свободным называем того человека, который живет ради самого себя, а не для другого, точно так же и эта наука единственно свободная, ибо она одна существует ради самой себя.

2. () [ФИЛОСОФСКОЕ ПОЗНАНИЕ]

Моя философская мысль была борьбой за освобождение, и я всегда верил в освобождающий характер философского позна­ния. В этом я не сходился с моим другом Л. Шестовым. Фило­софия была для меня также борьбой с конечностью во имя бес­конечности. Я всегда чувствовал себя скорее разбойником, чем пастухом (терминология Ницше). Я много раз пытался понять и осмыслить процесс своего мышления и познания, хотя я не принадлежу к людям рефлексии над собой. Я всегда сознавал слабые стороны своего мышления. У меня малая способность к анализу и к дискурсивному развитию своей мысли. Мысль моя протекала не как отвлечение от конкретного и не подчинялась законам дискурсии. Я стремился не к достижению всеобщего по своему значению, а к погружению в конкретное, к узрению в нем смысла и универсальности. Это значит, что мысль моя интуитивна и синтетична. Я в частном и конкретном узревал универсальное. Я эта делал и в обыденной жизни. Для меня, в сущности, не существует раздельных вопросов в философском познании. Есть лишь один вопрос и одна сфера познания. Во всем детальном, частном, отдельном я вижу целое, весь смысл мироздания. За разговором или спором по какому-нибудь воп­росу я склонен видеть решение судеб вселенной и моей собст­венной судьбы. Многих поражало, что я придаю такое значение иногда второстепенному и частному разговору. Но это объяс­няется тем, что я во всем вижу целостный смысл или его пору­гание. Иногда огромное значение для моего процесса познания имел незначительный, казалось бы, разговор, фильм, в котором ничего философского не было, или чтение романа. Целостный план одной моей книги пришел мне в голову, когда я сидел в кинематографе. Извне я получал лишь пробуждавшие меня тол­чки, но все раскрывалось изнутри бесконечности во мне. Это родственно учению о припоминании Платона и учению Лейб­ница о монаде и микрокосме. Помимо всякой философской теории, всякой гносеологии, я всегда сознавал, что познаю не одним интеллектом, не разумом, подчиненным собственному закону, а совокупностью духовных сил, также своей волей к торжеству смысла, своей напряженной эмоциональностью. Бес­страстие в познании, рекомендованное Спинозой, мне всегда казалось искусственной выдумкой, и оно не применимо к са­мому Спинозе. Философия есть любовь к мудрости, любовь же есть эмоциональное и страстное состояние. Источник философского познания — целостная жизнь духа, духовный опыт. Все остальное лишь второстепенное подспорье. Страдание, радость, трагический конфликт — источник познания. Снима­ет ли познание тайну, уничтожает ли ее? Я не думаю. Тайна всегда остается, она лишь углубляется от познания. Познание уничтожает лжетайны, вызванные незнанием. Но есть тайна, перед которой мы останавливаемся именно от глубины позна­ния. Бог есть Тайна, и познание Бога есть приобщение к Тайне, которая от этого становится еще более таинственной (апофатическая теология). Рациональное богопознание есть ложное богопознание, потому что оно снимает Тайну, отрицает Тайну Бога.

3.ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ () [О СУЩНОСТИ ФИЛОСОФИИ]

«Эта наука постольку представляет собой единство искус­ства и религии, поскольку внешний по своей форме способ созерцания искусства, присущая ему деятельность субъек­тивного созидания и расщепления его субстанционального содержания на множество самостоятельных форм, становит­ся в тотальности религией. В религии в представлении развертывается расхождение и опосредствование раскрыто­го содержания и самостоятельные формы не только скреп­ляются вместе в некоторое целое, но и объединяются в про­стое духовное созерцание и, наконец, возвышаются до мыш­ления, обладающего самосознанием. Это знание есть тем са­мым познанное посредством мышления понятие искусства и религии, в котором все то, что различно по содержанию, по­знано как необходимое, а это необходимое познано как сво­бодное.

Соответственно этому философия определяется как по­знание необходимости содержания абсолютного представле­ния, а также необходимости обеих его форм, — с одной сторо­ны, непосредственного созерцания и его поэзии, как равным образом и объективного и внешнего откровения, которое пред­полагается представлением, а с другой стороны, прежде всего субъективного вхождения в себя, затем также субъективного движения вовне и отождествления веры с предпосылкой. Это познавание является, таким образом, признанием этого со­держания и его формы и освобождением от односторонности форм, возвышением их до абсолютной формы, самое себя определяющей как содержание, остающейся с ним тождест­венной и в этом тождестве представляющей собой познава­ние упомянутой в-себе-и-для-себя-сущей необходимости. Это движение, которое и есть философия, оказывается уже осу­ществленным, когда оно в заключении постигает свое собст­венное понятие, т. е. оглядывается назад только на свое же знание» (6.111.393-394).

«...При взгляде на такое многообразие мнений, на столь различные многочисленные философские системы, мы чув­ствуем себя в затруднении, не зная, какую из них признать. Мы убеждаемся в том, что в высоких материях, к которым человек влечется и познание которых хотела доставить нам философия, величайшие умы заблуждались, так как другие ведь опровергли их. «Если это случилось с такими великими умами, то как могу е§о потипсю (я, маленький человечек) желать дать свое решение?» Этот вывод, который делается из факта различия философских систем, как полагают, печа­лен по существу, но вместе с тем субъективно полезен. Ибо факт этого различия является для тех, которые с видом зна­тока хотят выдавать себя за людей, интересующихся филосо­фией, обычным оправданием в том, что они, при всей своей якобы доброй воле и при всем даже признании ими необхо­димости стараться усвоить эту науку, все же на самом деле совершенно пренебрегают ею. Но эта ссылка на различие философских систем вовсе не может быть понята как про­стая отговорка. Она считается, напротив, серьезным, насто­ящим доводом против серьезности, с которой философству­ющие относятся к своему делу, — она служит для них оправ­данием пренебрежения философией и даже неопровержимым доказательством тщетности стремления достигнуть философ­ского познания истины. «Но если даже и допустим», гласит далее это оправдание, «что философия есть подлинная наука и какая-либо одна из философских систем истинна, то воз­никает вопрос: а какая? по какому признаку узнаешь ее? Каж­дая система уверяет, что она — истинная; каждая указывает иные признаки и критерии, по которым можно познать ис­тину; трезвая, рассудительная мысль должна поэтому отка­заться решить в пользу одной из них»...

...«Совершенно верно и является достаточно установленным фактом, что существуют и существовали различные философ­ские учения; но истина ведь одна, — таково непреодолимое чувство или непреодолимая вера инстинкта разума. «Следова­тельно, только одно философское учение может быть истин­ным, а так как их много, то остальные, заключают отсюда, дол­жны быть заблуждениями. Но ведь каждое из них утверждает, обосновывает и доказывает, что оно-то и есть это единственно истинное учение». Таково обычное и как будто правильное рас­суждение трезвой мысли...»

«...По существу же мы по поводу этого рассуждения должны были бы сказать раньше всего то, что, как бы различны ни бы­ли философские учения, они все же имеют то общее между собой, что они являются философскими учениями. Кто поэтому изучает какую-нибудь систему философии или придерживается таковой, во всяком случае философствует, если только это уче­ние вообще является философским. Вышеприведенное, нося­щее характер отговорки рассуждение, цепляющееся лишь за факт различия этих учений и из отвращения и страха перед особенностью, в которой находит свою действительность некоторое всеобщее, не желающее постигать или признавать этой все­общности, я в другом месте сравнил с больным, которому врач советует есть фрукты; и вот ему предлагают сливы, вишни или виноград, а он, одержимый рассудочным педантизмом, отка­зывается от них, потому что ни один из этих плодов не есть фрукт вообще, а один есть вишня, другой — слива, третий — виноград.

Но существенно важно еще глубже понять, что означает это различие философских систем. Философское познание того, что такое истина и философия, позволяет нам опоз­нать само это различие, как таковое, еще в совершенно дру­гом смысле, чем в том, в каком его понимают, исходя из абстрактного противопоставления истины и заблуждения. Разъяснение этого пункта раскроет перед нами значение всей истории философии. Мы должны дать понять, что это мно­гообразие философских систем не только не наносит ущерба самой философии — возможности философии, — а что, нао­борот, такое многообразие было и есть безусловно необхо­димо для существования самой науки философии, что это является ее существенной чертой».

«...Указанное уже выше положение, что существует лишь одна истина, еще абстрактно и формально. В более же глубоком смысле исходным пунктом, конечной целью фи­лософии является познание, что эта единая истина вместе с тем есть источник, только из которого истекает все дру­гое, все законы природы, все явления жизни и сознания, представляющие собою лишь отражение этого источника;

или, выражая это иначе, цель философии состоит в том, что­бы свести все эти законы и явления, обратным на внешний взгляд путем, к этому единому источнику, но сделать это лишь для того, чтобы постигнуть их из него, т. е. для того, чтобы познать, как они из него выводятся. Самым сущест­венным, следовательно, является, скорее, познание, что эта единая истина не есть лишь простая, пустая мысль, а представляет собою мысль, определенную в себе. Чтобы до­стигнуть этого познания, мы должны войти в рассмотрение некоторых абстрактных понятий, которые, как таковые, совершенно общи и пусты, а именно в рассмотрение двух понятий — понятия развития и понятия конкретного. Мы можем даже свести то, что здесь для нас важно, к одному единственному понятию, к понятию развития; когда последнее сделается для нас ясным, то все остальное будет вытекать само собою. Продуктом мышления является все, что нами вообще мыслится; но мысль есть еще нечто фор­мальное; понятие есть уже более определенная мысль; на­конец, идея есть мысль в ее целостности и ее в себе и для себя сущем определении. Но идея есть, следовательно, исти­на, и единственно лишь она есть истина; существенная же черта природы идеи состоит в том, что она развивается и лишь через развитие постигает себя, — состоит в том, что она становится тем, что она есть. Что идея должна еще сде­лать себя тем, что она есть, кажется на первый взгляд проти­воречием; нам могли бы сказать: она есть то, что она есть...» (5.1Х.22-26).

«...Мы определили понятие философии как мысль, которая в качестве всеобщего содержания есть все сущее. История фи­лософии, значит, покажет нам, как эти определения выступают в этом содержании последовательно друг за другом. Пока же

мы ставим лишь вопрос, где начинается философия и ее ис­тория.

а) Свобода мышления как условие появления философии. Общим ответом на этот вопрос является, согласно выше­сказанному, следующее: философия начинается там, где все­общее понимается как всеобъемлющее сущее, или, иначе го­воря, там, где сущее постигается всеобщим образом, где вы­ступает мышление мышления. Где же это произошло? Где это началось? В этом состоит историческая сторона вопроса. Мышление должно существовать для себя, получить сущест­вование в своей свободе, оторваться от природного и выйти из созерцательной погруженности; она должна, как свобод­ная, войти в себя и таким образом достигнуть сознания сво­боды. Началом философии в собственном смысле мы долж­ны признать тот момент, когда абсолютное уже больше не существует как представление и когда свободная мысль не только мыслит абсолютное, но и постигает его идею, т. е. когда мысль постигает бытие (которое может быть также и самой мыслью), познаваемое ею как сущность вещей, как абсолют­ную целостность и как имманентную сущность всего на све­те, — постигаемое ею, следовательно, как мысль, хотя бы оно и выступало как внешнее бытие. Таким образом, про­стое нечувственное существо, которое иудеи мыслили как Бога (ибо всякая религия есть мышление), не есть предмет философии; предметом философии является, например, по­ложение: «сущность, или первоначало, вещей есть вода, огонь, мысль».

Это всеобщее определение, мышление, полагающее само себя, есть абстрактная определенность: оно есть начало фи­лософии, но это начало есть вместе с тем нечто истори­ческое, конкретный образ народа, принцип которого сос­тавляет то, о чем мы уже говорили выше. Если мы говорили, что для появления философии необходимо сознание свобо­ды, то этот принцип должен лежать в основании характера народа, у которого философия получила начало. Народ, об­ладающий этим сознанием свободы, основывает свое суще­ствование на этом принципе, так как законодательство и все состояние народа имеет свое основание лишь в понятии, которое дух оставляет о себе, в категориях, которыми он обладает. С практической стороны с этим связан расцвет действительной политической свободы; последняя появляет­ся лишь там, где самостоятельный индивидуум, как инди­видуум, знает себя всеобщим и существенным, где он обла­дает бесконечной ценностью, или, иначе говоря, там, где субъект достиг сознания личности и, следовательно, хочет без дальнейшего быть признанным самим по себе. Свобод­ная философская мысль находится непосредственно в следу­ющей связи с практической свободой: как первая есть мыш­ление абсолютного, всеобщего и существенного предмета, так и вторая, мысля себя, сообщает себе определение всеоб­щего. Мыслить означает вообще облечь нечто в форму все­общности, так что мысль, во-первых, делает своим предметом всеобщее или, иначе выражаясь, определяет предметное, еди­ничность вещей природы, находящихся в чувственном со­знании, как всеобщее, как объективную мысль; и, во-вто­рых, нужно, чтобы познавая и зная теперь это объективное и бесконечное всеобщее, я вместе с тем сам оставался и про­должал стоять по отношению к нему на точке зрения пред­метности.

Вследствие этой общей связи политической свободы со сво­бодой мысли философия выступает в истории лишь там и по­стольку, где и поскольку образуется свободный государствен­ный строй. Так как дух, если он хочет философствовать, дол­жен расстаться со своим естественным волением и погружен­ностью в материю, то он еще не может этого сделать в том образе, с которого мировой дух начинает и который предшест­вует ступени этого разделения. Эта ступень единства духа с природой, которая, в качестве непосредственной, не представляет собою истинного и совершенного состояния, есть вообще сущ­ность Востока; философия поэтому начинается лишь в грече­ском мире...»

4. ИОАНН ДАМАСКИН (ОК.675-750) [ШЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕНИЙ ФИЛОСОФИИ]

Философия есть познание сущего, поскольку оно сущее, то есть познание природы сущего. И еще: философия есть познание вещей божественных и человеческих, то есть ви­димых и невидимых. Далее, философия есть помышление о смерти, как произвольной, так и естественной. Ибо о жизни можно говорить в двояком смысле: во-первых, это естест­венная жизнь, которой мы живем; во-вторых, произвольная, которой мы страстно привязываемся к настоящей жизни. Так же двояка и смерть: во-первых, естественная, то есть отделе­ние души от тела; во-вторых, произвольная, когда мы про­никаемся презрением к настоящей жизни и устремляемся к будущей.

Далее, философия есть уподобление Богу. Уподобляемся же мы Богу через мудрость, которая есть истинное познание блага; и через справедливость, которая есть нелицеприятное воздая­ние каждому должного; и через праведность, которая превыша­ет меру справедливости, иначе говоря, через доброту, когда - мы благодетельствуем нашим обидчикам. Философия есть искусст­во искусств и наука наук, ибо философия есть начало всякого искусства. Через нее изобретается всякое искусство и всякая наука... Далее, философия есть любовь к мудрости; истинная же мудрость есть Бог. А потому любовь к Богу есть истинная философия.

Разделяется же философия на умозрительную и практиче­скую. Умозрительная в свою очередь делится на богословие, фисиологию и математику; практическая же — на этику, домо­строительство и политику.

Умозрительная часть упорядочивает знание. К богосло­вию принадлежит уразумение бестелесного и невеществен­ного, прежде всего Бога, невещественного по самой своей сущности, а затем ангелов и душ. Фисиология есть познание вещей телесных, непосредственно данных, каковы животные, растения, камни и прочее того же рода. Математика же есть познание вещей, которые сами по себе бестелесны, но усматриваются в телах, каковы числа и звуковые сочетания, а также [геометрические] фигуры и движения светил... Все это занимает среднее положение между телесным и бесте­лесным...

Практическая же часть философии толкует о добродетелях. Она упорядочивает нравы и учит, как распоряжаться собствен­ной жизнью; если она предлагает законы одному человеку, она именуется этикой; если целой семье — домостроительством; если городам и землям — политикой.

5. КАРЛ ЯСПЕРС () Образование.

В образовании как форме жизни его стержень — дисциплина в качестве умения мыслить. А среда — образованность в качест­ве знаний. Его материалом являются созерцание образов про­шлого, познание как необходимо значимые воззрения, знание вещей и владение языками.

Образованность и античность. На Западе образованность широких слоев, в отличие от массы, вплоть до настоящего времени осуществлялась только посредством гума­нистических знаний, тогда как для отдельных индивидов были возможны и другие пути. Тот, кто в молодости изучал грече­ский и латинский, читал античных авторов, философов и исто­риков, кто освоил математику, ознакомился с Библией и не­многими великими поэтами своей нации, преисполнен миром, который в своей бесконечной подвижности и открытости дает прочное содержание и делает доступным все остальное. Однако такое воспитание в своем осуществлении уже есть отбор. Не все обретают в нем то, что важно, многие оказываются несо­стоятельными и способными воспринять лишь внешнее. Реша­ет здесь не специфическая способность к языкам, к математи­ческому мышлению или реалиям, а готовность к духовному по­стижению. Гуманистическое образование — всегда образование единичного человека, который посредством своего бытия в ста­новлении совершает вместе с ним выбор. Поэтому лишь это воспитание обладает тем чудесным свойством, что и плохие учи­теля могут достигнуть успеха. Тот, кто в ученические годы, читая «Антигону», слышит лишь о грамматике и метрике и противит­ся такому образованию, может быть все-таки взволнован самим текстом.

На вопрос, почему же именно этот путь обладает таким пре­имуществом, ответ может быть дан только исторически, а не исходя из какой-либо рационально понятой целесообразности. Античность дала фактическое обоснование тому, чем мы на За­паде можем быть в качестве людей. В Греции идея образован­ности была впервые осуществлена и постигнута так, как она с тех пор применяется каждым, кто ее понимает. Все великие взлеты человеческого бытия происходили на Западе посредст­вом соприкосновения и размежевания с античностью. Там, где о ней забывали, наступало варварство. Оторвавшемуся от своей почвы суждено колебаться, будучи лишенным опоры, и именно таково будет наше состояние, если мы утратим связь с античностью. Античность — наша почва, хотя она постоянно меня­ется, и лишь во вторую очередь и без автономной силы образо­вания — прошлое своего народа. Мы — европейцы в своей при­надлежности народности, которая посредством специфическо­го заимствования^ стала таковой. Это образование теперь в луч­шем случае допускается волей масс. Число людей, для которых оно что-то значит, становится все меньше.

Нивелированное образование и специ­альная подготовка.' В существовании массового порядка всеобщее образование приближается к требованиям сред­него человека. Духовность гибнет, распространяясь в массе, ра­ционализация, доведенная до грубой моментальной доступно­сти рассудку, привносит в каждую область знания процесс обед­нения. С нивелирующим массовым порядком исчезает тот об­разованный слой, который на основе постоянного обучения обрел дисциплину мыслей и чувств и способен откликаться на духов­ные творения. У человека массы мало времени, он не живет жизнью целого, избегает подготовки и напряжения без конк­ретной цели, преобразующей их в пользу; он не хочет ждать и допускать созерцание; все должно сразу же дать удовлетворение в настоящем; духовное стало сиюминутным удовольствием. По­этому эссе стало наиболее подходящей литературной формой, газета вытеснила книгу, а все время меняющееся чтение — со­путствующие на протяжении всей жизни творения. Читают быст­ро. Нужна краткость, но не та, которая может стать предметом воспоминания в медитации, а та, которая быстро сообщает то, что хотят знать и что затем сразу же забывают. Собственно го­воря, подлинное чтение в духовном единении с содержанием стало невозможным,

Теперь образованность означает нечто, никогда не получающее формы, а стремящееся в чрезвычайной интенсивности выйти из пустоты, к которой постоянно возвращаются. Появляются ти­пичные оценки. Люди пресыщены уже тем, что они только что услышали; поэтому они все время ищут нового, привлекающе­го их уже самой новизной. В нем приветствуют изначальное, которого ждут, и вскоре отворачиваются от него, ибо оно нуж­но только как сенсация. В сознании того, что наступила эпоха, формирующаяся как новый мир, где прошлого уже недостаточ­но, люди охотно дают наименование нового тому, что хотят сделать значимым: новое мышление, новое ощущение жизни, новая культура тела, новая деловитость, новое хозяйствование и т. д. Утверждение «нечто новое является позитивной оценкой, не новопренебрежительной. Даже если сказать нечего, есть ведь рас­судок, который можно занять решением сложных задач как объектом преодоления; утверждение, что человек интеллиген­тен становится оценкой, которая теперь заменяет духовное бы­тие возможной экзистенции. Нет человеческой близости, нет любви, есть только польза; товарищи и друзья выступают в аб­страктной теории или служат сиюминутным целям существова­ния; отдельный человек ценится в качестве интересного, не в качестве самого себя, а как раздражитель; раздражение прекра­щается, как только он больше не удивляет. Образованным назы­вается тот, кто обладает способностью ко всему этому, являет себя новым, интеллигентным и интересным. Сфера этой обра­зованности — дискуссия, которая сегодня стала массовым явле­нием. Однако дискуссия могла бы вместо удовольствия, упомя­нутого выше в трех оценках, дать подлинное удовлетворение лишь в том случае, если она служит подлинной коммуникации в качестве выражения борьбы верований или сообщения опыта и знания, принадлежащих совместно конституированному миру.

Массовое распространение знания и его выражения ведет к изнашиванию слов и фраз. В хаосе образованности можно ска­зать все, но так, что, собственно говоря, ничего не имеется в виду. Неопределенность смысла слов, более того, даже отказ от отвлеченности, которая только и соединяет дух с духом, делает существенное понимание невозможным. Когда внимание к подлинному содержанию не утрачено, в конце концов созна­тельно обращаются к языку как языку, и он становится предме­том намерения. Если я смотрю на местность через стекло и это стекло становится мутным, то я все еще вижу, но если я встав­ляю стекло в глаз, я не вижу больше ничего. Сегодня избегают воспринимать через язык бытие, более того, бытие подменяет­ся языком. Считая, что бытие «изначально», избегают всех при­вычных слов, которые имели и могли иметь содержание. Не­привычное слово и непривычное расположение слов должны симулировать изначальную истину, способность быть новым в словах, глубину. Дух как будто пребывает в новых наименова­ниях. На мгновение поразительное свойство языка приковыва­ет внимание, но вскоре и оно теряет значение или оказывается личиной. Сведение к языку кажется судорожным усилием най­ти в хаосе образования форму. Таким образом, сегодня прояв­ление образованности, которая заменяет действительность, либо расплывчатые высказывания любыми словами, либо разговор­чивость становятся манерой речи. Центральное значение языка для человеческого бытия стало вследствие искажения направ­ленности внимания фантомом.

В этом неудержимом разложении усиливаются возможно­сти образования, обнаруживаются пути к подъему: там, где речь идет о профессиональном знании, точная специализация стала само собой разумеющейся. Распространилась специа­лизация; необходимое для этого знание может быть достиг­нуто усвоением методов и сведено к простейшей форме в своих результатах. В хаосе повсюду разбросаны оазисы, где люди, обладая профессиональным знанием, к чему-либо спо­собны. Но это знание разбросано; отдельный человек может выполнять лишь отдельные функции, и это его умение часто подобно ограниченной сфере, которой он только обладает, но не приводит к единству со своей сущностью и с целост­ностью образованного сознания.

Историческое усвоение, возникла враждеб­ность к образованию, которая сводит содержание духовной деятельности к техническому умению и выражению мини­мума голого существования. Эта позиция — коррелят к про­цессу технизации планеты и жизни индивида, который ведет к превращению исторической традиции у всех народов, что­бы поставить собственное существование на новую основу:

существовать может лишь то, что входит в новый, создан­ный Западом, но по своему смыслу и воздействию общезна­чимый мир технической рациональности. Этот акт обуслов­ливает доходящее до корней человеческого бытия потрясе­ние. Это наиболее глубокий надлом, когда-либо известный Западу; однако, поскольку он создан самим Западом в его духовном развитии, здесь он находится в континууме мира, к которому принадлежит. Ко всем другим культурам этот над­лом приходит извне как катастрофа. Ничто не может больше сохраняться в прежнем виде. Один и тот же основной воп­рос стоит перед великими культурными народами Индии и Восточной Азии, так же как перед нами. В мире технической цивилизации им надлежит либо преобразовать социальные условия и следствия, либо погибнуть. Когда враждебность к образованию самонадеянно уничтожает все прошлое, будто мир начинается сначала, духовная субстанция может быть сохранена в этом преобразовании только посредством исто­рического воспоминания, которое в качестве такового есть не просто знание о прошлом, а сила жизни в настоящем-. Без него человек стал бы варваром. Радикальность кризиса на­шей эпохи бледнеет перед вечной субстанцией, часть бытия которой, бессмертного, способного всегда быть, составляет воспоминание.

Поэтому враждебность к прошлому относится к родовым му­кам нового содержания историчности. Она оборачивается про­тив историзма как ложной историчности, поскольку он стал неподлинным суррогатом образования. Ибо воспоминание просто как знание о прошлом лишь собирает бесконечные антикварные сведения; воспоминание как понимающее созерца­ние воспроизводит картины и образы как необязательное противостояние; лишь воспоминание как усвоение создает дей­ствительность самобытия человека в настоящем, сначала в почтении, затем в масштабе его собственного чувствования и деятельности и, наконец, в участии в вечном бытии. Проблема характера воспоминания — это проблема еще возможного теперь образования.

Знанию о прошлом служат распространенные повсюду инс­титуты; объем, в котором современный мир интересуется прошлым, свидетельствует о наличии глубокого инстинкта, стре­мящегося к тому, чтобы, несмотря на разрушение, сохранилась бы по крайней мере возможность исторического континуума. В музеях, библиотеках, архивах хранятся творения прошлого с сознанием того, что таким образом сберегается нечто незаме­нимое по своему значению, даже если оно в данный момент еще не понято. В этом единодушны все партии, мировоззрения и государства, и верность в деле сохранения творений прошло­го еще никогда не была столь всеобщей и само собой разумею­щейся по своей надежности. Исторические реликвии пользу­ются во всех местах, где о них помнят, защитой и уходом. То, что некогда обладало величием, продолжает жить как истори­ческая мумия данной местности и становится целью путешест­вий. Места, обладавшие некогда мировым значением и отра­жавшие гордость республиканской независимости, живут теперь на средства, поступающие от туризма. Европа становится чем-то вроде большого музея истории западного человека. В склон­ности отмечать исторические даты основания государств, горо­дов, университетов, театров, годы рождения и смерти знамени­тых людей воспоминание служит, хотя еще и без должного на­полнения содержанием, симптомом воли к сохранению.

Лишь у немногих знаемое воспоминание переходит в пони­мающее созерцание. Человек как будто уходит из настоящего и живет в прошлом. То, что уже достигло своего конца, продолжает жить как элемент содержания образованности. Панорам! тысячелетий подобна пространству душевного созерцания. XIX в. довел это понимание до никогда ранее не достигнутого уровня и объективности: страсть к созерцанию освобождала от ничтожности настоящего, знакомя с наивысшим, на что спо­собны были люди. Конституировался мир образованности, ко­торый перешел в традицию жизни в книгах и свидетельствах прошлого. Бледные эпигоны первых созерцателей знакомили с тем, что было увидено. То, что некогда было изначальным ви­дением образов, эпигоны эпигонов сохраняют еще под властью обаяния, воспринятого в понимании мира по крайней мере в слове и учении.

Однако антикварное знание и созерцательное понимание сохраняют свое право в конечном счете только как идеал возможного в настоящем осуществлении. Историческое ус­ваивается не только как знание чего-то; не как лучшее, ко­торое может быть восстановлено, поскольку оно не должно было умереть. Усвоение состоит только в преобразующем про­шлое возрождении человеческого бытия посредством вступ­ления в духовную сферу, в которой я, исходя из собственных истоков, становлюсь самим собой. Образование как усвое­ние прошлого служит не тому, чтобы уничтожить настоящее как неполноценное, чтобы подло бежать от него, но тому, чтобы, взирая на вершины, не утратить то, что на пути к высотам доступной мне действительности я могу искать в настоящем.

То, что берется в новое владение, заново порождается для другого настоящего. Неистинная историчность лишь пони­мания в образованности есть воля к повторению, истинная же — готовность найти источник, питающий каждую жизнь, а поэтому и жизнь в настоящем. Тогда возникает без опреде­ленного намерения и плана подлинное усвоение; невозмож­но предвидеть, какая осуществляющая сила живет в воспоми­нании. Сегодняшняя ситуация, когда возникла угроза разрыва в истории, требует сознательно обратиться к возможности этого воспоминания. Ибо, уничтожив ее, человек уничтожил бы и себя. Сегодня, когда в машинный мир массового суще­ствования вступают новые поколения, они обнаруживают в качестве средств воспоминания книги, архитектурные памят­ники и разного рода произведения, вплоть до бытовых осо­бенностей прошлого, наряду с сообщением фактов их собст­венного происхождения, никогда ранее не бывшими доступ­ными в такой степени всеобщности. Спрашивается, как ис­пользует это экзистенция в ее историчности, обнаруживая себя в ней?

...Соблазняет двоякая возможность просто противопоставить себя миру. Однако действительно пойти на это может лишь тот, кто сам приговаривает себя к крушению всякого существова­ния. Если же он пытается, используя благополучную экономи­ческую ситуацию, обособиться от мира и сохранить полную не­зависимость, то погрузится в пустоту, в которой все-таки оста­нется в плену у мира; он теряет истину в бегстве из мира, от которого он, порицая его, уходит, чтобы в своем отношении все-таки остаться бытием.