В их отношениях недобрую роль сыграли необоснованные решения по вопросам флота и неприязнь к со стороны , о чем уже говорилось. Можно только сожалеть, что в силу ряда обстоятельств не состоялось сотрудничество двух выдающихся людей своего времени, двух крупнейших военачальников, так много сделавших для своей страны.
Одновременно по представлению в ВМФ разворачиваются работы по созданию ракетных кораблей ВМС[lxix] и по вооружению подводных лодок баллистическими ракетами[lxx]. Однако многократные попытки Кузнецова добиться правительственных решений по судостроительной программе и другим важным на период 1955–1964 гг. флотским вопросам к желаемым результатам не приводят.
Наконец, в апреле 1955 г. Главком ВМС в очередной раз доложил о программе на заседании Президиума ЦК КПСС. Против выступил руководитель государства и партии , который считал, что надводные корабли изжили себя и нужны только для парадов.
Главком ВМС честно высказал свое возмущение безответственным отношением к флоту со стороны первых лиц государства и, в частности, Хрущева и его окружения. внести конструкторские доработки в проект первой АПЛ и в ее вооружение пришлось обосновав эту необходимость Главкому ВМС в Президиуме ЦК КПСС и Правительстве. Ему этого тоже не простят, число противников увеличится. В годы отставки будут стараться забыть и вымарать его участие в этом деле, обвинят в непонимании и недооценке атомных подводных лодок.
Дело в том, что при рассмотрении проекта выступил против оснащения ее одной единственной гигантской торпедой диаметром 2 м с термоядерным зарядом. «Лодка с таким вооружением флоту не нужна», – таково было его заключение. Оснащение ядерной энергетической установкой позволяло лодке находиться в подводном положении практически неограниченное время. Кузнецов обратил внимание на необходимость изучения вопросов подбора и психологической совместимости членов экипажа во время особо длительных походов. Актуальность таких исследований была убедительно показана в процессе подготовки к длительным космическим полетам.
Бывший в то время помощник заместителя председателя Совета Министров СССР адмирал рассказывал, что говорил в своем выступлении Николай Герасимович[lxxi]: «... Нам атомная подводная лодка нужна, но не такая, как эта, задуманная для уничтожения военно-морских баз и флота в базах. А нам нужна лодка, которая могла бы уничтожать корабли в морях и океанах, на коммуникациях, и она же должна быть способна, если потребуется, куда нужно и добираться, и против баз быть. Но для этого нужна не одна торпеда, должен быть запас, нужны торпеды и с обычным боезарядом, и атомные...» – «Выслушав доклад , Президиум ЦК КПСС постановил принять предложения флота, и проект лодки и ее вооружения был переработан».
Это было расценено Хрущевым как посягательство на его права и авторитет как лидера партии. Из зала заседания Кузнецов вышел бледный, удерживая рукой разрывающееся в груди сердце. День закончился для него в госпитале в предынфарктном состоянии.
Вскоре для Кузнецова была заготовлена «волчья яма»[lxxii]. Обстановка, в которой он работал, стремительно ухудшалась. В это время он обрел еще одного могущественного противника , – назначенного в январе 1955 г. министром обороны, маршала .
Непростые отношения у Кузнецова были и с . В воспоминаниях Кузнецова говорится: «Моим злым гением, как в первом случае (отдача под суд), так и во втором (отставка в 1956 году), был », который в то время занимал должность Председателя Совета Министров СССР. Николай Герасимович ссылается на острый конфликт с Булганиным, когда тот замещал Наркома обороны. Булганин приказал выселить из одного здания Наркомата ВМФ несколько управлений флота, не предоставив замену. Кузнецов обратился к Сталину и нашел у него поддержку. Булганину было сделано внушение. «Тогда он заявил мне, – пишет адмирал, – что знает, «как варится кухня», и пообещал при случае все вспомнить».
У Булганина, конечно, были и другие причины для неприязни к Наркому ВМФ, от которого часто исходили сложные и дорогостоящие предложения по развитию флота, требовавшие серьезного анализа, изыскания больших средств. К тому же адмирал докучал своим «шефам» редкостной настойчивостью и напором. Все это вызывало в верхах раздражение. Занимая недоброжелательную позицию в отношении флота и его Главкома, Булганин при постоянных спорах между моряками и судостроителями принимал сторону Наркомсудпрома. Когда же сфабриковали «дело четырех адмиралов» (, , ), он был в числе тех, кто всячески (по выражению Кузнецова) «раздувал кадило». А после того, как 11 мая 1953 года приговор Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР от 3 февраля 1948 года в отношении четырех адмиралов был отменен «за отсутствием в их действиях состава преступления», Булганин выразил недовольство, и 12 мая последовал его запрос председателю Верховного Суда СССР...
Абсурдность и безвыходность ситуации сказались на здоровье. В мае 1955 г. Николай Герасимович перенес инфаркт.[lxxiii] 26 мая 1955 г. он обратился к новому министру обороны с письменной просьбой освободить его по состоянию здоровья от занимаемой должности. Просьба осталась без ответа. Исполнение обязанностей на время его болезни по его же рекомендации было возложено на вице-адмирала – бывшего командующего Черноморским флотом.
Лечение в больнице, санатории вывели Николая Герасимовича из текущей работы до октября 1955 г.
был освобожден – снят с должности Первого заместителя министра обороны СССР – главнокомандующего ВМС постановлением Президиума ЦК КПСС (согласно протоколу ) и постановлением СМ СССР № 000 – 1108 «За неудовлетворительное руководство ВМС» 8 декабря 1955 г. Чудовищный удар был нанесен ему спустя полгода после его просьбы освободить от работы. Теперь, очевидно, – нужен был повод, «чтобы наказать за строптивость». Просто снять с должности Кузнецова было недостаточно. Нужна была расправа над Главкомом «чтобы дать почувствовать некоторым «строптивым» военным недопустимость бонапартистских настроений». Повод нашелся. 28 октября 1955 г. в Севастополе на Черноморском флоте произошла трагедия – взорвался линкор «Новороссийск». Хотя государственная комиссия, расследовавшая происшествие, причин трагедии не установила и в гибели линкора не обвиняла, главный удар был нанесен . В докладе министра обороны в ЦК КППС, подготовленном в ГМШ ВМФ, о причинах гибели линкора, ему досталось за все. На основе этого доклада 8 декабря 1955 г. было принято постановление Правительства «О гибели линкора «Новороссийск», согласно которому был снят с должности. 15 февраля 1956 г. министр обороны объявил ему о решении снизить его в воинском звании до «вице-адмирала» и уволить из Вооруженных Сил без права на восстановление. На вопрос Кузнецова об основаниях этого решения, к тому же принятого без его вызова и без предъявления ему документов, министр ответил, что это совсем необязательно[lxxiv]. Через два дня, 17 февраля 1956 г., Указ Президиума Верховного Совета СССР подтвердил это решение.
Так трагически, закончилась флотская служба Н. Г Кузнецова; которой он отдал 37 лет своей жизни. Вспоминая о своей драматической судьбе со своими взлетами и падениями, Николай Герасимович записал:
«Судьбе было угодно в силу ряда объективных причин то “поднимать меня высоко”, то кидать вниз и принуждать начинать службу сначала. Доказательством этого является буквально уникальное изменение в моих званиях. За все годы службы я был дважды контр-адмиралом, трижды вице-адмиралом, носил четыре звезды на погонах Адмирала Флота и дважды имел самое высшее звание на флоте – Адмирал Флота Советского Союза». получил и в третий раз, треть века после лишения звания и 14 лет после смерти... Факт в истории – поистине уникальный!
Апелляции к остались без последствий. Как вспоминают современники-адмиралы, в свое время Николай Герасимович возражал против назначения Брежнева начальником Главного политического управления ВМФ, справедливо ссылаясь на его некомпетентность во флотских делах. Видимо, поэтому Брежнев и остался равнодушен к судьбе опального Главкома. И не только он. Новый Главнокомандующий ВМФ адмирал , мягко говоря, не поддержал многочисленные попытки флотской общественности, ратовавшей добиться пересмотра несправедливого решения, перед директивными органами.
«Москва слезам не верит», – с печалью констатировал в своих записках. – Но нужно было все-таки не потерять равновесия... Трезво рассудив обо всем происшедшем, найти себя для дальнейшей жизни...»
В Большой нестандартной тетради, подаренной ему к Новому 1957 году Верой , сделал такую запись: «У безработного рабочая тетрадь». Этой записью он будто бы открыл первую страницу своей новой жизни. Чувство растерянности охватившее его, когда после громадной и ответственной работы, составлявшей суть всей его прошлой жизни, он оказался выброшенным за борт, владело им недолго, может быть, несколько недель. На смену ему пришла тоска по активному труду, уже не покидавшая его уже до самого конца, и только временами уходившая и вновь накатывавшаяся волнами.
Что ж, не по своей воле пустился он в это новое плавание, отважно устремился к незнакомым берегам и поплыл, надо сказать, не унывая, не озлобившись на жизнь, на людей. Верочка и сыновья, еще подростки-школьники, – самые близкие и родные люди окружили его любовью, заботой и помогли выжить.
Домой он стремился всегда. Странно, но, даже находясь в разлуке с женой и детьми, он ощущал их близость, как если бы они были с ним рядом. Теперь он еще глубже понял, что семья – это одна из самых главных ценностей его жизни, и даже почувствовал себя несколько виноватым – ведь мог раньше уделять ей больше времени. В доме никогда не обсуждалось, что произошло с Николаем Герасимовичем, и вместе с тем все понимали, что случилась беда.
Вскоре он оправился от болезни. Знакомые профессора – Мясников, Волынский, Бакулев, зная его истерзанное сердце, – настойчиво советовали жить за городом. Прежнюю дачу освободили новому главкому. В Раздорах, рядом с деревней Барвиха, сняли в аренду у ХОЗУ ВМФ деревянный домик. Из-за высокой оплаты квартиры и небольшой пенсии пришлось оставить прежнюю квартиру на улице Грановского и переехать в меньшую на улице Горького. Поменялись с , недавно вернувшимся из Польши.
Жили постоянно на даче. Жили скромно, по средствам. Николай Герасимович получал «не персональную» пенсию в 300 руб. Положенные ему ранее льготы отменили. Выполняется ли это распоряжение, тщательно проверяли жены высоких государственных мужей. Не все общественные организации оставили в своих рядах наказанного адмирала. Однажды безжалостно и бесстыдно его информировали письмом, что ветераном Великой Отечественной войны он не является. В переписке отдельные, приближенные к новому начальству адмиралы, дабы подчеркнуть свое величие и дистанцию между ними и опальным адмиралом, намеренно и указывали его и свои звания, например, «Адмирал Флота», адресуя свои поздравления с праздниками ему, как «вице-адмиралу». А, вот, Николай Алексеевич Косыгин, напротив, во всех своих посланиях обращался к нему по имени и отчеству «», а подписывался «Искренне Ваш, Алексей Николаевич»[lxxv].
На партийный учет направили в Институт общей и педагогической психологии Академии педагогических наук СССР, которым руководил , впоследствии действительный член академии и ее вице-президент. Встретили его тепло, а семинар, который он организовал и вел, обожали.
Первое время никуда не ходил, нигде не выступал, ни с кем не встречался. Изредка на дачу «прорывались» «пожиратели времени» – любители узнать, «узреть» и посудачить: «как он там». Кое-кто стремился вызвать его на спор, навязать свое мнение. Но это не проходило. на вызов не шел. Чувствуя молчаливый отпор, они уходили ни с чем. Иные давали советы «не волноваться», «забыться в коньячке». Им невозмутимо отвечал: «Извините, не могу, у меня двое сыновей-школьников, должен поставить их на путь», и провожал незваных гостей восвояси.
Наедине с самим собой, Николай Герасимович размышлял и философствовал, что не освобождало его от страданий и горестей. Рассуждения и философствования давали ему уроки творчества. А размышлял он о многом. И о жестокости, с которой первые лица государства расправились с ним. Она его не потрясла. Еще тогда, в 1951 г., когда он вернулся с Дальнего Востока в Москву, он видел себя, (выражаюсь его словами – Р. К.) «между молотом и наковальней».
Его возмущало поведение людей, призванных руководить страной во благо народа, но распоряжавшихся государственными делами и людьми, как в своей вотчине и, попирая законы и моральные устои. Отчего эти люди, укрывшиеся за беззаконием, приняв несправедливое решение, боялись поговорить с ним – ведь они были всемогущи? Почему никто не предъявил ему документов, на основании которых он был снят с должности, снижен в звании? Оснований возмущаться хватало. Ему было также известно, что Хрущев при каждом удобном и неудобном случае бросал на флотах лживые обвинения в его адрес «в недооценке атомных подводных лодок, в неправильных взглядах на развитие флота», а также высказывал неверные мысли и нелепости относительно якобы «неправильных» взглядов Николая Герасимовича на его строительство. Он утверждал, что Кузнецов придерживается вредных взглядов на будущее флота.
После постигших его разочарований в конце 40-х гг. он мог еще жить и работать с верой в лучшее будущее. Теперь же он ясно увидел всю фальшь окружавшей его действительности. «Фундамент», на котором он стоял, обрушился. Николай Герасимович писал, что при Сталине он пережил культ личности, теперь же во главе страны он не видел даже личности. Советы потеряли свое лицо, их заменила партноменклатура. После мучительных раздумий, через опыт душевных страданий он пришел к выводу, что в государстве должен управлять закон… «Законность нужна не только мне, – писал он. – Она должна быть присуща нашему обществу».
Его уволили и разжаловали без права работать на флоте, но с правом ношения военной формы: хотели унизить – пусть, дескать, надевает ее и каждый раз помнит свое место. А Николай Герасимович ходил в гражданском костюме, сидевшем на нем, пожалуй, не хуже морского кителя. И пожалованного ему звания вице-адмирала в гражданской жизни тоже не признал. Когда печатал свои работы, подписывал их: «Герой Советского Кузнецов». Звезду Героя Советского Союза носил на левом лацкане пиджака.
«Какие планы, если ты пенсионер, какие надежды, если ты уже никогда не сможешь работать? – говорила мне Вера Николаевна, рассказывает про то горькое время. – Трудно привыкнуть, что у тебя все время принадлежит только тебе и никуда не нужно спешить – ты вне службы. Это страшно. Если бы Николаю Герасимовичу тогда сказали, что он напишет четыре книги и множество статей о флоте и о людях флота? – Не поверил бы! Сколько настойчивости, труда и упорства он вложил в новую работу. В трудные минуты он повторял: “Морское дело опасное, и если ты решил стать моряком, то должен закалить свой характер, воспитать в себе волю и мужество. Без этих качеств человек не может стать хорошим моряком.” Он был хорошим моряком и, значит, закалил свой характер – Он ему и помог выстоять».
Иногда «казалось» он задыхается в четырех стенах своего дачного кабинета. Но, как сильный человек, он не жаловался. В раздумьях проходили день, другой еще несколько мучительно сложились в неделю. Но так продолжалось недолго. Он принял решение: он вспомнит Испанию 1936 – 1937 годов, что делал там и что пережил, напишет обо всем. И память захватила его, и время понеслось, не удержать. Растерянность ушла.
«Необычайное увольнение меня в отставку, – писал в «Крутых поворотах» Николай Герасимович, – создало немало трудностей. Сколько-нибудь значительных накоплений у меня не было... Два сына – оба школьники – еще требовали помощи и внимания. Возникла мысль писать мемуары, но это не обещало скорой материальной прибавки, да и писать их мне хотелось по другим соображениям: рассказать о боевой деятельности флотов, поведать то, о чем никто, кроме меня, не расскажет».
Ходить на службу теперь было не нужно. Кабинет, рабочий стол, старая пишущая машинка под руками. Все находилось рядом: рабочее время он строго распределил по часам. Работал ежедневно по пять-шесть часов. И так до самого конца, все восемнадцать лет. Скидок на возраст или бессонницу, которой страдал последние годы, не делал. Утром после завтрака дети уходили в школу, а он садился за письменный стол. Учились сыновья. Учился он. Учился упорно. В доме наладился порядок. Новая жизнь вошла в свое русло. И все это он создал сам.
Итак, стал вспоминать Испанию. Люсия Покровская, бывшая переводчицей в Картахене, составила для него список всех моряков-добровольцев (он хранится в архиве семьи. – Р.К.). С каждым из москвичей разговаривал. Запросил документы из архива Генерального штаба Министерства обороны, в том числе, свои донесения 1936–1937 гг., подписанные именем «Лепанто». Ничего не получил. Даже ответа.
Написал , А. Коробицыну (Нарциссо)[lxxvi], просил что-либо вспомнить. Напрасно: первый помнил немного, а второй – (по болезни – Р. К.) – ничего. Выручила собственная память. У него она, кстати, была отличная. Вышел очерк, ставший вскоре – в 1959 г. первой «пенсионной» публикацией Николая Герасимовича. Известный в прошлом дипломат, историк, академик Иван Михайлович Майский пригласил написать статью для сборника «Из истории освободительной борьбы испанского народа». Николай Герасимович написал работу под названием «Испанский флот в национально-революционной войне 1936–1939 гг.». Рукопись Майский хвалил как первый и единственный очерк очевидца и участника войны на посту руководителя столь высокого ранга. Но, так как был уверен, что под фамилией Кузнецов не опубликуют (на настоящую фамилию было наложено негласное «табу»), предложил печататься под псевдонимом. Автор согласился, и очерк напечатали под фамилией Н. Николаев. Это подбодрило.
много времени работает над переводами статей по военно-морской тематике из специальных военных журналов с английского, испанского, немецкого и французского языков, чтобы заработать 60 рублей с листа (это 24 машинописные страницы) за трудный перевод, который требовал большого напряжения, причем именно тогда, когда его здоровье нуждалось в «ремонте» после вторичной «встряски» в 1956 году. Часто он трудился даже через меру. Перевел статьи для журнала «Военный зарубежник», книгу британского автора Джеймса Кальверта «Подо льдом к полюсу», которая вышла в 1962 г. в Воениздате.
втянулся в нелегкий публицистический труд. Так вышло, что для него труд литератора стал потребностью бытия, образа жизни. Одну за другой пишет он статьи и очерки о Л. Галлере, В. Алафузове, И. Кожанове, Л. Владимирском, М. Кольцове, Р. Муклевиче, Б. Орлове, И. Рогове, В. Блюхере, Б. Шапошникове, А. Маринеско... Большинство тех, о ком он писал, погибли или были забыты. Порядочность и доброта Кузнецова возвращали людям из небытия погибших и позабытых, – тех, в ком они нуждались.
Память возвращала все новые и новые имена и события. Записные книжки, заметки, выписки, машинописные листки[lxxvii] – это следы напряженного труда Николая Герасимовича. Многие работы опубликованы, другие ждут своего часа. И в этой новой жизни Николай Герасимович не переставал работать над собой. Собственной волей, как и прежде, он взращивал лучшие свои качества и черты характера.
В 1966 г. вышла книга «На далеком меридиане». Получил первые положительные рецензии. Встречи с людьми стали необходимостью. Однако помех в работе не любил: «делу – время, потехе – час». Это знали дети, соседи по даче, друзья. Заходили, заезжали в часы, когда он был свободен, чаще к завтраку, обеду или ужину.
Следующую книгу – «Накануне» – писал легко и радостно. Препятствие на пути к ее изданию Кузнецов видел в фигуре Хрущева. Но, книга вышла сначала в журнальном варианте, а в 1966 г. отдельным изданием в Воениздате. Случилось, по-видимому, это потому, что отправили на заслуженный отдых, а новый Генеральный секретарь ЦК КПСС в год двадцатилетия победы советского народа над фашистской Германией назвал в своем докладе на торжественном заседании Николая Герасимовича Кузнецова среди выдающихся военачальников Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.
Книга выходила с большими трудностями. На рукопись было заготовлено несколько отрицательных рецензий от официальных организаций. Но положительных оказалось больше. Некоторые публикуются здесь. Вскоре состоялось обсуждение книги на заседании Военно-научного общества в ЦДСА.
Пошли потоками письма читателей. Писали бывшие моряки – ветераны, участники событий. Благодарили за честный рассказ о прошлом. Писали и люди гражданские, и молодежь. Со всех концов страны шли искренние, трогательные отзывы с восхищением и благодарностью автору. был взволнован. К письмам относился аккуратно, старался отвечать. Благодарил. Принимал замечания, с которыми был согласен.
входил в общественную жизнь. Начал выступать на читательских конференциях в Московском Доме ученых (дважды), Московском государственном университете, в научно-исследовательских институтах, библиотеках. Дважды выезжал в городок космонавтов, в Петрозаводск и другие места. Выход книги «Накануне» стал вторым днем рождения как писателя-мемуариста.
предложил ему вступить в Союз писателей СССР. Но только улыбнулся в ответ. Писателем он себя не считал.
Почти все очерки, статьи, как и книги , выходили с большими трудностями, с редакторским насилием над текстом. Отчасти это происходило по цензурным соображениям, но были и другие причины. Так, попытка напечатать в 1963 г. очерк о встретила сопротивление Главкома ВМС , который даже выразил свое мнение в письме в редакцию «Военно-исторического журнала». Конечно, переживал. Но книгам надо было давать жизнь во что бы то ни стало. Ими он первый начал полемизировать на флотскую тему, открыв дорогу флоту в военной мемуаристике. И продолжал работать для будущего «пользы ради», потому что был убежден, что «опытом минувшего освещается настоящее и будущее».
Мужество помогало ему. И он победил.
Николай Герасимович Кузнецов занимался делом, которое любил и которое было нужно людям. О нем можно сказать: в отставке он не был. И это будет чистая правда.
Препятствий и сложностей меньше не становилось. Книга выходила с большими трудностями. На рукопись было заготовлено несколько отрицательных рецензий от официальных организаций. Но положительных оказалось больше. Вскоре состоялось ее обсуждение на заседании Военно-научного общества в ЦДСА.
В архиве Николая Герасимовича сохранилось письмо , написанное в этот период. В опальное время для Кузнецова их отношения прервались по желанию Ивана Степановича. В трудные минуты он на помощь Кузнецову не пришел. Но как только публикации Николая Герасимовича стали выходить в свет и «расхватываться» читателями, Исаков напомнил о себе.
«Ты начал (и неплохо), – обращался он к адмиралу, – писать о нашем флоте. И об «испанцах», и о БП мирного времени и строительстве, и, главное, о том, как начал воевать ВМФ. До тебя были только казенные «отчеты» (по флотам), либо воспоминания отдельных командиров. Хотел ты того ли не хотел, но, по-моему, ты оказался первым историографом ВМФ[lxxviii] с позиций не только ведомственных, но и государственных, тем более что noblesse oblige (Положение обязывает. – Р. К.). Хорошо, что ты пошел по каналу общей исторической литературы и публицистики («Военно-исторический журнал» и «толстые» журналы). Наверное, ты уже знаешь, что написанное тобой читают очень многие; в библиотеках запись. За очередной номер «Октября» дерутся.
Это не значит, что я со всем согласен и не вижу ошибок или недомолвок. Зато я знаю, что ты оказал колоссальную пользу флоту([1] Подчеркнуто Исаковым. – Р. К.). Только теперь широкая публика, армейцы и даже многие флотские начинают познавать: что это такое – ВМФ; для чего и с каким трудом он создавался; какую роль играли при этом некоторые известные (Сталин, Жданов) и малоизвестные (Галлер, Алафузов, Исаков) личности и, наконец, какую роль тот же флот играл не только в подготовке к войне, но и дипломатических акциях и... в боевых действиях...
Все мы тебе за это обязаны! Значение написанного тобой будет расти с годами (подчеркнуто Исаковым. – Р. К.). Тебе уже поверили и пусть дальше знают «из твоих рук» все, что можно и нужно знать о моряках...»
Надо отметить, что в ту пору положение Кузнецова и Исакова весьма и весьма разнились. Первый, дважды разжалованный, оклеветанный верхами вице-адмирал в отставке, другой – Адмирал Флота Советского Союза, член-корреспондент Академии наук страны, один из немногих, входивших в элитную – «райскую» – группу инспекторов Министерства обороны, написавший и издавший к тому времени четыре литературно-художественные книжицы рассказов. По-видимому, не только популярность Кузнецова с выходом «Накануне» задела за живое Исакова и он не мог не признать публицистического триумфа Николая Герасимовича. Возможно, что прямота, честность и объективность, присущие бывшему Главкому ВМС, смущали его. Возможно, Исакова испугало, что Николай Герасимович коснется негативных моментов истории из жизни флотских руководителей в стремлении положить конец фантазиям и выдумкам, которые нужно было вычищать оттуда как из «Авгиевых конюшен», чтобы добиться справедливости.
Выход второго издания книги «Накануне» был вызван потребностями читателей. Тираж первой книги в 1966 г. разошелся мгновенно. Ветераны войны, ВМФ, военные моряки требовали повторного издания. И оно состоялось. Одновременно в Болгарии в 1969 году появилась книга «Перед войной». Затем его книга «Накануне» увидела свет в Чехословакии, Германии, Польше, Франции...
Мне пришлось наблюдать, как работал Кузнецов. Это был ежедневный напряженный труд. Николай Герасимович часами просиживал за машинкой, переписывался с участниками и свидетелями тех или иных событий, отвечал на письма, вел переговоры с редакциям.
Вот как описывает обстановку, в которой выходила в свет эта книга профессиональный журналист, долгие годы работавший в редакции журнала «Морской сборник» и не понаслышке владевший темой о Кузнецове. «Появление в 1966 г. книги «Накануне», да еще в столичном «Воениздате», вполне можно приравнять к героическому поступку ее автора. В ту пору издательство Министерства обороны было завалено с заявками и рукописями маршалов, генералов армии и военачальников рангов пониже, желавших поведать народу о Великой Отечественной войне и о своей роли в ее победоносном исходе. Кто-то писал сам, но чаще с помощью литературных «записчиков», сбившихся тогда около «Воениздата» в крепкую творческую группу и не допускавших «сторонних» помощников венценосных авторов. Пиком военной мемуаристики стала книга «Малая земля». В такой обстановке опальному адмиралу, видимо, было трудно рассчитывать на издание своих воспоминаний. И все-таки авторитет Николая Герасимовича, как и, без сомнения, ценность написанного им возобладали. Да и прежние материалы, опубликованные Кузнецовым в журналах и газетах, не могли пройти незамеченными»[lxxix].
Пошли потоками письма читателей. Писали бывшие моряки – ветераны, участники событий. Благодарили за честный рассказ о прошлом. Писали и люди гражданские, и молодежь. Со всех концов страны шли искренние, трогательные отзывы с восхищением и благодарностью автору. был взволнован. К письмам относился аккуратно, старался отвечать. Благодарил. Принимал замечания, с которыми был согласен. Забавно было смотреть, как он по-детски охал от вида вороха писем, вытряхиваемых Верой Николаевной из мешка. Она читала их ему и помогала на них отвечать.
Когда я готовила библиографию трудов , то проследила интересную деталь. Как известно, книга Николая Герасимовича «На флотах боевая тревога» вышла в «Воениздате» в 1971 году. Многие литераторы, перед тем как издать свежую книгу, «прокатывают» главы или сокращенные варианты в толстых журналах, на страницах альманахов или даже в газетах. Ведь это все-таки и заработок, и своеобразный «индикатор» на реакцию читателей. Такого у Кузнецова не было. Он сотрудничал со многими журналами, но его статьи посвящались «круглым» датам Великой Отечественной войны, предвоенной дипломатии, Ялтинским переговорам, Потсдамской конференции. Он написал предисловие и рецензию к книге Ирвинга «Крах конвоя PQ-17». В том же году в издательстве «Наука» была вторично напечатана его книга «На далеком меридиане». И, тем не менее, книга «На флотах боевая тревога» вызвала огромный резонанс в читательском мире. Вновь на дом приносились мешки писем. И Николай Герасимович вместе с Верой Николаевной раскладывали их по только им ведомой системе, чтобы потом ответить на каждое.
В этот период он уже плодотворно сотрудничал со многими изданиями и издательствами. Николай Герасимович принимал активное участие в создании сборников типа «Сталинградская эпопея» (издательство «Наука», 1968 г.), «Оборона Ленинграда», энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945 гг.». Только здесь редакция во главе с академиком Поспеловым не очень-то прислушивалась к точке зрения опального Кузнецова, что, действия моряков следует одновременно показывать во всех операциях сухопутных войск на фронтах, а не только лишь войну на море поскольку флот по причине континентального характера войны выполнял подчиненные сухопутным фронтам разнообразные задачи, без которых успех этих операций был бы невозможен. Кроме того, он опубликовал свои воспоминания в журналах «Нева», «Международная жизнь», «Октябрь», «Вопросы истории». Его книга «Накануне» в 1969 г. была повторно переиздана в «Воениздате», а книга «На флотах боевая тревога» стала достоянием не только советского читателя, ее с удовольствием восприняли в Чехословакии, Германской Демократической Республике, Болгарии, Венгрии, Польше, Франции. Окрыленный успехом, Николай Герасимович продолжал собирать материалы и готовить к изданию рукопись будущей книги. Ее он назвал «Курсом к победе».
Книги Кузнецова – не только правдивый и бесценный источник, но и настоящая жизненная школа. В них Кузнецов заражает своей энергией, стремлением к новым знаниям, добротой и любовью к людям, с которыми быстро находил контакт, привлекая своей простотой, любознательностью, умением слушать собеседника. Отмечая достоинства книг Николая Герасимовича, его сослуживцы-адмиралы , , и другие писали в рецензиях, что автор вроде бы часто упрекает себя. На это Николай Герасимович отшутился, сказав, что в его книгах, если и есть ценное, так это те самые самообвинения, т. е. уроки, и добавил: «Вспоминая прошлое, нужно смотреть в будущее». Он считал, что если его книги станут для флотских офицеров в чем-то поучительными – а без анализа и критического взгляда теряется всякая поучительность и полезность – то он будет счастлив...
В действительности же в недостатках, о которых пишет Кузнецов, надо видеть не столько флотские, сколько государственные и общеармейские причины. Однако, в отличие от никто из маршалов и генералов, оставивших мемуары, не упомянули о своих служебных просчетах. Вот почему еще внимательнее надо читать и анализировать все написанное Кузнецовым, учиться читать его между строк, анализируя и понимая его мысли в контексте истории.
Почти все очерки, статьи, как и книги , выходили с большими трудностями, с редакторским насилием над текстом. Отчасти это происходило по цензурным соображениям, но были и другие причины. Так, попытка напечатать в 1963 г. очерк о встретила сопротивление Главкома ВМС , который даже выразил свое отрицательное мнение в письме в редакцию «Военно-исторического журнала»[lxxx]. Конечно, переживал. Но книгам надо было давать жизнь, во что бы то ни стало. В них он первый начал полемизировать на флотскую тему, открыв дорогу флоту в военной мемуаристике. И продолжал работать для будущего «пользы ради», потому что был убежден, что «опытом минувшего освещается настоящее и будущее».
Сохранились замечания Николая Герасимовича к работе редактора книги «Курсом к победе», подтверждающие как трудно шла эта последняя его книга.
– «Все, что касается боевой деятельности флотов и флотилий, – указывал автор, – сокращено больше, чем следует, но я, учитывая спешность, не буду настаивать на пересмотре и лишь кое-что добавлю, когда будут гранки, в пределах допустимого.
– Несколько разделов требуют доработки, и это мое категорическое требование как автора.
1. Крымская конференция сокращена и переделана произвольно, с чем я согласиться не могу. Написана в оскорбительном для автора тоне. Нужно взять мой вариант и не мудрить. Посмотреть «Вопросы истории» № 4 и 5 за 1965 г.
2. Потсдамская конференция сокращена без всякой нужды, и нигде нет повторов. Почему?
3. Океанско-морские операции выхолощены до крайности, как будто автор не имеет право писать об этом. Ведь я был Наркомом ВМФ, и поэтому читатели хотят узнать из моих уст об этом больше.
4. Пока я еще не видел: «ЭПРОН», «Судостроение», «Главный морской штаб и ГПУ». Я не могу выпускать книгу без характеристики таких людей, как Исаков, Рогов, Галлер и Алафузов.
5. Я сократил заключение, оставив там только то, что допустимо, и на исключение я не пойду ни в коем случае. Можно обсудить отдельные фразы, и если Вы докажете их недопустимость или искажение фактов, то я соглашусь на это.
– Вообще тон, взятый редактором, во многих местах антиавторский, с желанием выпятить армейских товарищей и задвинуть в тень Наркома ВМФ».[lxxxi]
Естественно, все редакционные придирки, сокращения текста и даже тон общения с автором согласовывалось с высоким начальством. В середине октября 1974 года Николай Герасимович подписал книгу к печати. Издательство обещало выпустить ее в январе следующего года. Но Кузнецову так и не удалось увидеть свое творение. 6 декабря его не стало. Однако, и после кончины Николая Герасимовича злоключения с книгой не закончились. Обещанные сроки передвинули ближе ко Дню Победы и только 28 мая книга «Курсом к победе» увидела свет.
Но вернемся в шестидесятые годы. Сыновья выросли, получили профессии, завели семьи. Николай Герасимович и Вера Николаевна всегда ждали нас на выходные, скучали, желали видеть рядом. Радость семейного общения сблизила нас. Вместе с нами приезжали наши друзья. Собиралась дружная компания по вечерам после работы и по воскресеньям. Заходили почаевничать соседи по поселку супруги Толоконниковы: генерал Лев Сергеевич с Анной Платоновной, недавно вернувшиеся с Кубы и рассказывавшие много любопытного про Фиделя Кастро и тамошнюю жизнь, бывший дипломат Воронцов. Изредка, режиссер Сергей Бондарчук беседовал с Николаем Герасимовичем в садике, – недавно он поселился напротив в бывшем доме писательницы Галины Николаевой, и мы наблюдали как он высаживал вдоль изгороди маленькие деревца. Когда знаменитый режиссер снимал «Войну и Мир», – съемки шли в лесу недалеко от нашего поселка, мы бегали посмотреть. Заезжали дипломат Майский с женой Агнией Александровной, рассказывашей нам с Верой Николаевной о жизни в Англии, в то время как Иван Михайлович беседовал с Николаем Герасимовичем, старый друг Николая Герасимовича – летчик-испытатель Владимир Константинович Коккинаки, Дважды Герой Советского Союза с женой Валентиной Андреевной, с их дочкой, Ириной, мы изредка встречались в городе, в театре или на выставке. Из Баковки заезжал Семен Михайлович Буденный, чаще с женой Марией Васильевной, иногда один, чтобы «посудачить» с Николаем Герасимовичем, и не только на берегу Москвы-реки, где мы рыбачили, а в доме за рюмочкой коньячка. Однажды под предлогом половить рыбку у Николая Герасимовича он отпросился у жены и они проговорили всю ночь в доме. А утром он всплеснув руками: «Что же я скажу Машеньке?!». Николай Герасимович улыбнулся и успокоил его «Не боись, мол, весь улов в багажнике, все будет в порядке». Семен Михайлович думал, что мы ему наловили свежую рыбку и положили в багажник. Когда он прибыл домой, на вопрос Марии Васильевны – как рыбалка – он ей показал на багажник и сказал: «Хороша была рыбалка, открой и увидишь!». Открыли багажник, а там ящик свежемороженой трески. Треска была любимой рыбой Николая Герасимовича. Долга эта шутка смешила всех нас.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 |
