Основные учения о законах развития общественной жизни (стр. 7 )

[111]

циальная дифференциация, над выяснением причин которой он работал немало и очень успешно сам, есть тоже не закон, а лишь следствие законов. Но Зиммель дальше оговаривается, что крити­ковал понятие закона с точки зрения идеала познания. Поскольку же фактическое состояние знания вообще не совершенно, нужно признать большую ориентирующую роль и за приобретенными обобщениями. Так спасается от грозящего скептицизма этот, ка­жется, специально созданный для критики мыслитель нашего времени.

Остановимся, далее, на очень оригинальных доводах против возможности законов развития общественной истории, представ­ленных Ф. Экснером10 . Экснер опирается на принципы Больцмана. "Все происходящее в природе, — говорит он, — является результа­том случайных событий" (движения молекул, течения представле­ний, человеческих действий и т. п.). Если наблюдаемое нами явле­ние состоит из необозримого множества случайных событий, то эти события по принципу большого числа обнаруживают в сово­купности закономерность, и мы говорим о законе явления. Естест­воиспытатель, имеющий дело с атомами и молекулами и т. д., на­блюдает именно невообразимое число их в совокупности, и вот по­чему естественные науки достигли большой точности и сформули­ровали ряд законов. Наоборот, гуманитарные науки имеют дело с явлениями, которые не заключают в себе необходимого числа слу­чайных событий. Если собрать всю совокупность человеческих действий, разбросанных на протяжении веков, то и тогда число их будет невелико по сравнению с данными естествоиспытателя. Но разве мыслимо окинуть взором всю историю человечества в дета­лях? Отсюда вывод: "Весьма вероятно, — говорит Экснер, — что в истории народов эволюция проистекает аналогично какому-либо из других явлений природы, но отчего же она в таком случае не об­наруживает никаких законов?" Ответ на этот вопрос мы уже знаем. Для точности нужно заметить, что Экснер доказывает, как некото­рые гуманитарные науки по своим успехам тяготеют к естествен­ным (политическая экономия) и наоборот. Между теми и другими поэтому пропасти нет.

Ксенополь также отрицает законы развития общества11 . Он раз­личает в мире явления повторения и явления последовательности. Отсюда и науки распадаются на теоретические и исторические. Первые изучают явления повторяющиеся и открывают законы их. Дает ли какие-либо законы вторая группа наук? В дальнейшем мы получим ответ. Ксенополь различает строго закон и причину. "За­кон повторения, — говорит Ксенополь, — есть действие силы при­роды, обнаруживающееся в регулярном и вечном воспроизведении

[112]

феноменов физических, жизненных или умственных, не допуска­ющем абсолютно никаких исключений" (С. 303). Итак, если сила природы действует в условиях идентичных, мы получаем закон повторяющихся явлений. Но если та же сила будет действовать та­ким же образом, но в условиях последовательных явлений, а следо­вательно, не идентичных себе в различное время, мы не получим никакого закона, а получим историческую серию. Конечно, сила природы и в том, и в другом случае действует закономерно, но воп­лощение ее во втором случае далеко от этой закономерности. А так как явление последовательности только потому таким и считается, что оно не есть явление повторяющееся, что оно в каждый момент времени (независимо от момента пространства, т. е. независимо от того, в одном оно месте или нет) индивидуально, то никаких зако­нов развития открыть невозможно. Мы видим, что Ксенополь раз­рушает идею закона развития тем утверждением, что всякий про­цесс последовательности получает характер индивидуального, несводимого на закон процесса в зависимости от времени. Но ведь каждый процесс совершается во времени. Отсюда, если принять основные посылки, точнее предпосылки, Ксенополя, которых у него так много и которые не лишены порой характера чисто метафизического, то нельзя будет не согласиться с ним, что история вполне совпадает с динамической социологией, и напрасно мы искали бы законы развития в последней. Итак, опорный пункт в аргумента­ции Ксенополя — индивидуальность исторического процесса. Но мы видим, что эта индивидуальность совсем иного порядка, чем у Риккерта. Ксенополь не боится образовывать в исторической науке все почти понятия по типу обобщающих наук. За последнее время позиция Ксенополя, а также некоторые другие соображения против возможности законов развития подверглись критическому рассмот­рению Ф. Эйленбурга. Эйленбург приходит в общем к обратным за­ключениям, чем Ксенополь12 .

В ряд рассматриваемого типа теорий мы поставим также учение Густава Шмоллера13 . Как ни странно на первый взгляд отделять его от таких близких ему по духу людей, как Рошер, Книс, и др., прихо­дится это сделать. Тем более, что по данному вопросу сам Шмоллер критикует их (С. 96). Шмоллер вообще выражает неудовольствие, что понятие закона употребляют в самом различном смысле и открывают их целыми дюжинами. И все это потому, что под зако­ном понимают все, что вздумается (С. 97). Опираясь на данные современной логики, Шмоллер заявляет: "Мы уже не называем за­коном эмпирически добытые правильности, а только те правиль­ности, причины которых нами точно установлены" (С. 98). Высшая степень установленности причин — в возможности выразить их

[113]

числом. "Если признать законы лишь там, — продолжает Шмоллер, — где найдены доступные измерению причины, тогда вряд ли существуют хозяйственные и социальные законы... К подобному же выводу придет и тот, кто признает законы лишь там, где причины могут быть сведены к простым и последним элементам" (С. 100). Итак, законы социальные в точном смысле слова невозможны. Невозможны и законы развития. Но Шмоллер не отрицает большой теоретической и практической роли за эмпирическими обобщениями. Он предлагает даже идти по этому пути дальше, да­же указывает, что "наконец, можно попытаться установить общую формулу хозяйственного или даже общечеловеческого прогресса" (С. 103). Но сейчас же Шмоллер берет свои слова обратно, ибо это страна "надежд и предсказаний". То, что поспешно назвали закона­ми истории, говорит он, в сущности законами никогда не было. По­этому сомнительно, должны ли мы употреблять даже понятие "ис­торические законы" (С. 104). К позиции Шмоллера близок и Шенберг14 .

6. Заключение

Итак, мы видим, что по интересующей нас проблеме среди теоретиков единогласия нет. Мнения расходятся как по вопросу о понимании закона, так и по вопросу о возможности найти законы развития: столько же возражают против этой возможности, сколько и защищают ее. Что касается первого пункта разногласий, то заста­вить кого-либо путем логических доводов понимать закон не толь­ко в абстрактном, но и в эмпирическом смысле или убедить в обратном, конечно, невозможно. Да дело в конце концов и не в на­звании. Поэтому данный пункт разногласий не представляет суще­ственной важности. Другое нужно сказать о втором.

Поскольку мыслимо свести мнения противников возможности законов воедино, основные их аргументы можно выразить в следу­ющем: 1) социальная действительность очень сложна; 2) обще­ственная жизнь неустойчива, крайне изменчива и в своем развитии в каждом случае индивидуальна.

Ответные аргументы защитников можно было бы выразить следующими положениями: 1) мы признаем сложность социаль­ной действительности, но это не является принципиально-логиче­ским возражением против возможности законов; 2) общественная жизнь изменчива в каждом отдельном случае. Но индивидуальна также всякая действительность, поскольку мы берем ее в конкрет­ной сложности. Необходимо сложные комплексы разлагать на

[114]

простые элементы1 . Отсюда вывод: между науками общественны­ми и прочими нет принципиального различия, и законы развития возможны.

Когда сталкиваются в истории два таких прямо противополож­ных мнения, очень трудно решить, где истина. В таком случае важ­но по возможности расчленять вопросы на составные части. Так небходимо поступить и здесь. Нужно различать, о какой возмож­ности идет речь: о логической или о фактической. Что касается первой, то позиция противников возможности законов была бы правильна лишь в том случае, если бы им удалось показать, что развитие общественной жизни вообще незакономерно. Но едва ли захотят они купить свою победу столь дорогой ценой. Наоборот, их позиция гораздо сильнее, когда речь заходит о фактической воз­можности законов, потому что до сих пор еще общественная наука не дала собственно ни одного закона, который действительно был бы неоспорим. Больше занимаются теоретическим взвешиванием шансов за и против. Но из последнего вытекает, что окончательно­го заключения по интересующему нас вопросу можно ждать от са­мих фактов, т. е. от работы самой науки, иначе выходит "счет без хо­зяина".

Обращаясь теперь к фактическому положению науки в данном вопросе, мы видим, что единственно приобретенное ею сводится к ряду обобщений в преобладающем числе случаев спорного и эм­пирического характера. Впрочем, нельзя не отметить один эволю­ционный уклон науки в этой области: все меньше начинают увлекаться такими широкими эмпирическими обобщениями, как за­кон трех стадий Конта, и все больше углубляются в выяснение причинных соотношений в развитии общественной жизни, разла­гая ее на элементы2 (Дюркгейм, Бугле и др.). Соответственно с этим все чаще говорят не об определенных фазах общественной жизни, но о тенденциях в ней3 .

Будущее фактическое развитие общественной науки покажет, приведет ли этот уклон к действительно богатым результатам.

Печатается по: Новые идеи в экономике. Пг., 1914. С. 1-33.

[115]

1 Говоря о законе общественного развития, мы исходам из предпосылки, что об­щественная жизнь вообще закономерна. Идея этой закономерности, впервые блес­нувшая еще в древности, в настоящее время не оспаривается никем среди сторонни­ков науки. Своеобразно понимает закономерность социальной жизни Р. Штаммлер. Он разрывает ее с причинностью и переносит в царство телоса. 'Закономерность со­циальной жизни, — говорит Штаммлер, — может быть найдена только в телосе" (Хо­зяйство и право. Т. II./ Пер. ИА. Давыдова. Спб., 1907. С. 115).

2 Милль Дж. Ст. Система логики. Т. 1 / Пер. под ред. , 1865. С. 366.

3 Rumelin. Reden und Aufsatze. Bd. 1// Ueber den Begriff eines sozialen Gesetzes.