Групповой конфликт (стр. 2 )

Современная конфликтологическая наука накопила некоторые знания по этому вопросу, однако в основном они взяты из социальной психологии и социологии. Базовую про­блему этого раздела конфликтологического знания можно сфор­мулировать так: являются ли одинаковыми по своей сути или же принципиально разными причины и механизмы межличностных и меж­групповых конфликтов?

Однозначно ответить на этот вопрос на данный момент невозможно. Разумеется, проще всего считать, что элементы всех конфликтов одинаковы, будь то спор мировых цивилизаций за глобальное доминирование, судебные дела наемных работников с хозяевами или скандал в семье. На первый взгляд кажется, что истоки конфликтов банальны и однообразны: бесконечные споры о распределении дефицитных ресурсов, власти, престижных социальных статусов и т. д. И структура всех этих конфликтов похожа (субъекты, объект, социальное пространство), и динамика их содержит общие моменты. Но если у них так много общего, можно ли модели межличностных конф­ликтов распространять, хотя бы и с оговорками, на конфликты групповые? Вот на этот вопрос следует ответить категорически: нет. Причем не потому только, что субъекты у этих конфликтов разные (группы-то, в конечном счете, тоже состоят из индивидов). А главным образом потому, что при объединении ин­дивидов в группу их поведение радикально трансформируется.

4.2. Специфические особенности

межгрупповых конфликтов

Социальной психологией давно установлен факт, что в группе мы думаем, чувствуем, а соответственно, и ведем себя совершенно по-дру­гому, нежели в одиночку. Любовь и ненависть возрастают, суждения становятся более радикальными, а действия – решительными и агрессивными (вспомним поговорку «на миру и смерть крас­на»).

При этом вектор таких действий вовсе не всегда является направленным в положительную сторону. «Психология толпы» (Г. Лебон, Г. Тард) весьма выразительно описала феномен регрессии, при котором человек в возбужденной толпе превращается в легко внушаемого индивида.

Но дело не только в «толпе». Так называемое «массовидное поведение» людей, при котором нет тесного физи­ческого контакта, а есть лишь ощущение принадлежности к ка­кой-либо большой группе, также формируется по другим законам, нежели действия индивида в одиночку.

Более того, меняется даже восприятие поведения других людей. Вообразите себе человека, идущего, например, по Москве и несущего плакат с надписью «Вся власть – Государственной Думе!». Подавляющее большинство из нас посчитали бы его сумасшедшим. А теперь представим, что то же самое делают одновременно несколько тысяч человек. И вот перед нами уже не отдельный ненормальный, а вполне адекватная политическая акция, относиться к которой следует внимательно.

Возникновение у членов социальной группы как бы новых ка­честв – твердо установленный и экспериментально доказанный социальной психологией факт. Процесс этот объективный, он происходит независимо от желания и осо­знания самих людей. Все это заставляет предположить, что межгрупповые конфликты должны находиться в зависимости от множества дополнительных факторов, не присутствующих в кон­фликтах межличностных.

Следовательно, в их возникновении и дальнейшем раз­вертывании должен наблюдаться ряд существен­ных особенностей, присущих только им. Назовем только самые фундаментальные из них:

– объективный характер развития конфликта;

– способность вовлекать в конфликт большие социальные общности, причем независимо от их желания и даже осознания причин и последствий конфликта;

– превращение конфликта в социальный институт;

– структурное насилие;

– при разрешении подобных конфликтов доминирует направленность на институциональные изменения, а не на изменение по­ведения участников;

– появление дополнительных ресурсов конфликта в виде заведомой принадлежности к той или иной социальной группе;

– очень большие издержки протекания и разрешения конфликтов;

– существенная инерция сохранения конфликтной ситуации, даже если ее противоречия снимаются. Рассмотрим вышеперечисленные особенности более детально.

1. Объективность возникновения межгруппового конфликта означает, что он имеет независимый характер появления и эскалации, прак­тически не зависящий от сознательных намерений людей, хотя и осуществляемый через их сознательную деятельность. Ведь само появление больших социальных общностей (государств, этносов, на­ций) есть процесс объективный. Эти общности появляются в ходе эволюции общества как целостной системы. Являясь саморегулирующейся си­стемой, общество ищет и вырабатывает достаточно действенные механизмы своего развития: разделение труда, частную собственность, политическую и правовую организацию общественного пространства и т. д. Запуск этих механизмов социального развития и дифферен­цирует общество, «формирует» социальные группы. Данный процесс общественным сознанием не контролируется, а лишь фиксиру­ется апостериорно.

2. Новое поколение индивидов застает уже сло­жившуюся социальную структуру и вынуждено прини­мать ее как объективную реальность. Естественно, что эта структура уже содержит в себе противоречия, являющиеся фундаментом будущих конфликтов. Но поскольку конфликты эти разворачиваются на уров­не общества в целом, они втягивают в свою орбиту всех без исключения. Групповая принадлежность индивида (по факту рож­дения в определенной семье, на определенной территории, по цвету кожи, полу, наличию способностей и пр.) вынужденно ставит его в позицию участника того или иного межгруппового конфликта изначально. При этом оказывается невозможным выйти из конфликта или устраниться от него.

Как только мы рождаемся, мы тут же оказыва­емся гражданами какого-либо государства, которое имеет право опираться на нас как определенный ресурс в конфликте с другим государством или обществом. Представим, что в преклонном возрасте мы ре­шили вовсе не участвовать в «политике» и не ходить на вы­боры. Однако и такой политический абсентеизм тоже оказывается одной из возможных позиций в политическом конфликте, на которую рассчитывают и которую используют в своих целях серьезные политические игроки.

Так и получается, что миллиарды людей независимо от своей воли являются втянутыми в гонку вооружений сверх­держав; миллиарды людей, о том даже не подозревая, участвуют в конфликтах цивилизаций (Восток – Запад); и, уж конечно, каждый из нас объективно оказывается невольным участником множества не столь масштабных, так сказать, «локальных» межгрупповых конфликтов.

3. Прежде чем перейти к понятию институционализации конфликта, обратимся вначале к самому понятию социальных институтов. Традиционно под социальными институтами (от лат. institutum – уста­новление, учреждение) понимают устойчивые, стабильные фор­мы общественных отношений, порождающих комплекс органи­заций и учреждений, располагающих определенными социальны­ми ресурсами и выполняющих конкретные функции (государство, суд, армия, церковь). В то же время это и способ организации разных видов деятельности, подразумевающий наличие опреде­ленных стандартов, привычных форм поведения. Поскольку межгрупповые конфликты (экономические, политические, этни­ческие) неизбежны, они практически всегда приобретают форму социальных институтов. Т. е. происходит как бы «фиксация» конфликтных отноше­ний, «отливка» их в прочную и стабильную форму.

Одновременно появляются определенные правила, нормы, стандарты поведения конфликтующих сторон, которые делают его предсказуемым и не слишком разрушительным. Так, в эко­номической сфере во многих странах принято ежегодно перезак­лючать трехстороннее соглашение между правительством, пред­принимателями и профсоюзами о взаимоприемлемых пределах повышения заработной платы, об улучшении социального обес­печения и т. д. Коллективный договор между работниками и адми­нистрацией также можно рассматривать как форму институционализации трудового конфликта, с помощью которой цивилизо­ванно определяются дозволенные границы конфликтного взаимодействия.

4. Множество межгрупповых конфликтов может быть отнесе­но к разряду структурных, ибо их существование порождено воз­действием как на индивидов, так и на целые социальные группы различных социальных структур (финансовых и политических элит, структур власти, средств массовой информации и т. п.). Дав­ление, которое они оказывают на общество, по своим послед­ствиям сравнимо с прямым физическим насилием (допустим, молодой человек не желает служить в армии по религиозным убеждениям, а закон его к этому принуждает). Но проявляется оно, как правило, скрыто, косвенно: через неравное распределе­ние ресурсов, недоступность власти, сокрытие или искажение важной для общества информации, навязывание ему неадекват­ных целей (вроде защиты интернационального долга по всему миру) и т. д.

Основой структурного насилия является прежде всего нерав­ный обмен, в результате которого верхние социальные слои получают значительно больше благ и возможностей, чем остальные. Таковы, например, российские экономические реформы 90-х го­дов. Разгосударствление собственности было проведено таким образом, что практически вся она оказалась в руках весьма не­значительной группы лиц, имевших доступ к власти или распо­ряжению различными материальными ресурсами. При этом пря­мого насилия было не так много. Почти все осуществлялось в рамках законов о приватизации. Т. е. фактически сами соци­альные структуры (институты) власти и управления крупными предприятиями оказались невольным источником обогащения одних групп и обнищания других.

И дело не в том, что сами структуры были плохи, а в том, как они использовались.

Структурное насилие опасно тем, что оно, как правило, не осознается именно как насилие, причем ни одной, ни другой из противостоящих сторон. Неравное распределение благ обычно подается как результат игры стихийных рыночных сил, неравен­ство в реализации жизненных шансов списывается на различия в способностях, а манипулирование сознанием прикрывается сво­бодой слова.

Структурное насилие зачастую бывает повинно и в том, что провоцирует уже прямое насилие – как со стороны власть иму­щих, способных мобилизовать государственный репрессивный аппарат для проталкивания своих интересов, так и со стороны «ущемленных» групп, время от времени устраивающих социальные беспорядки.