Мотив телесности в прозе Андрея Платонова (стр. 4 )

_______________________

46 Там же.

47 Ремонт Земли. С. 49.

48 Чевенгур. С. 252.

49 Там же.

50 Там же. С. 310.

61

В своей статье «Возражение без самозащиты. По поводу статьи А. Гурвича "Андрей Платонов"», отвечая на вопросы критика и вскрывая суть его дема­гогических приемов, Платонов сравнивает себя с частью вещества Вселенной, из которого возможно сделать нечто, совсем неадекватное структуре и энер­гетическим возможностям этого вещества. Этот прием повторяется в статье дважды: первый раз он указывает, что несправедлива попытка считать все его творчество совершенно однородным, напоминая мысль о том, что «всякое вещество состоит из водорода»,51 второй раз он рассматривает анатомически свое «литературное туловище», из которого, идя против его природы, можно изготовить самые различные предметы: например, «одну собаку, четыре гвоз­дя, фунт серы и глиняную пепельницу»,52 обратив внимание в этом списке на семантическую ось живое/мертвое. Биологически живая здесь только со­бака («презренное животное»), остальное — минеральные химические вещес­тва, включая и глину, предназначенную для «пепла» — максимально исто­щенного «вещества существования». Ценностная характеристика разных форм «вещества» определяется и сама определяет пространственное их рас­положение.

Сформулированная в «Епифанских шлюзах» «сокровенность пространст­ва»53 изоморфна и является продолжением «сокровенности человека», являя собой средоточие энергии любви, заключенной в «веществе» и «пространст­ве» и управляемой единой «константой», связанной с конечной скоростью «вещества» в континууме — скоростью света. Вертикальная ось, которая оп­ределяет вектор движения «сокровенного» человека, противостоит «плоско­сти» социально-общественной жизни и «производства», а также природной плоскости степи, она тянется от поверхности земли (обычно маркированной «травинкой», «деревом» или другим растением) вверх, к звездам или одной конкретной звезде. Такого типа перпендикулярные оси постоянно формиру­ются в рамках историко-философских рассуждений героев Платонова. Воз­можно, что они связаны не только с концепцией «мирового дерева», на что указывает М. Дмитровская, но с характерным направлением «вниз», свойст­венным структуре платоновского языка. В «Чевенгуре» «Яков Титыч любил вечерами лежать в траве, видеть звезды и смирять себя размышлением, что есть отдаленные светила, на них происходит нелюдская неиспытанная жизнь, а ему она недостижима и не предназначена...». Однако он утешался тем, что любое живое существо и любая вещь во Вселенной состоят из одного и того же принципиально пластичного и склонного к любым метаморфозам вещества: «Яков Титыч поворачивал голову, видел засыпающих соседей и грустил за них: „И вам тоже жить там не дано", а затем привставал, чтобы громко всех поздравить: „Пускай не дано, зато вещество одинаковое: что я, что звезда..." »54 (курсив мой. — К. Б.).

Мир Платонова оказывается содержателен потому, что суть сокровенен: недопонятое человеком «вещество» таит в себе то, что на первый взгляд нельзя увидеть и предположить существующим. «Сокровенность» мира вы­ражается в том, что за скупой и бедной внешностью скрываются великие ценности и сокровища, которые могут открыться только новому, преобра­женному человеку, способному «обручиться» с Землей. Поэтому герои Пла­тонова вдумываются и вглядываются в тело Земли каждый раз с трепетом и надеждой. Например, Гюльчатай в «Джане» постоянно трогает руками песок

______________

51 Возражение без самозащиты // Чутье правды. С. 341.

52 Там же. С. 342.

53 Епифанские шлюзы. С. 37.

54 Чевенгур. С. 305.

62

пустыни, не без оснований подозревая, что «в нем лежат какие-то вещи».55 Восприятие мира как сокровенного (таящего в себе неведомые ресурсы и возможности), живого и одушевленного, единого в своих временных и про­странственных характеристиках составляет принцип, который распространя­ется на все произведения Платонова — от ранних статей и стихов начала 1920-х годов и до «военных рассказов» включительно.

Поэтому узко понятую концепцию земли-машины — «машины вырабаты­вающей продукты питания»56 — Платонов передает в «Котловане» самому «несокровенному» своему герою — Профуполномоченному. К 1926 году вмес­те с завершением карьеры инженера-мелиоратора писатель окончательно преодолевает остатки потребительского отношения к земле, свойственного пафосу «социалистического строительства» и затронувшего его раннюю пуб­лицистику. Знак «ремонт Земли», сформированный в 1920 году, получил два пути развития: 1) в узкоутилитарном смысле «насилия над землей» он по­лучил отрицательную коннотацию, сопровождая героев типа Профуполномоченного или Активиста; 2) в смысле вложения в землю личной энергии («тепла»), ее энергетического преобразования и строительства «ноосферы» он получил положительное звучание, оказавшись атрибутом героя-философа (Дванова, Пухова, Чиклина и др.).

Минеральное состояние «вещества» (включая и тело Земли, и лежащих в ней мертвых людей) оказывается у Платонова ценностно устойчивее, чем, казалось бы, более ценные с точки зрения культурной нормы XX века био­логические состояния — животное или (промежуточное между ними) расти­тельное. Инженер Прушевский в «Котловане», долго и любовно рассматри­вающий кусочек земли из своего котлована, — символ возможного единения человека и минерального мира. Земля и ее «вещество» — главная сила, влекущая человека к себе, определенная в «Чевенгуре» как «даль земли, будто все далекие и невидимые вещи скучали по нем и звали его».57 Еван­гельская «Притча о сеятеле» связывается с этими мотивами «Чевенгура», однако она модифицируется Платоновым с помощью энергетического прин­ципа «живой Земли».

Согласно этой гипотезе, любое вещество содержит в себе нечто вроде генов и хромосом своего будущего развития, стесненных (остановленных) «мертвой природой» или подавленных активностью «агитаторов». Но если оставить плодородную почву «вещества существования» саму по себе, то она выраба­тывает сама, повинуясь своим жизненным монадам, нечто новое, небывалое вместо навязанного ей человеком растения. «Он в душе любил неведение больше культуры: невежество — чистое поле, где еще может вырасти расте­ние всякого знания, но культура — уже заросшее поле, где соли почвы взяты растениями и где ничего больше не вырастет. Поэтому Дванов был доволен, что в России революция выполола начисто те редкие места зарослей, где была культура, а народ как был, так и остался чистым полем, — не нивой, а порожним плодородным местом. И Дванов не спешил ничего сеять: он полагал, что хорошая почва не выдержит долго и разродится произвольно чем-нибудь не бывшим и драгоценным, если только ветер войны не принесет из Западной Европы семена капиталистического бурьяна».58

Человек в художественном мире Платонова одновременно и часть «вещест­ва» Земли, и ее возможный спаситель. Саша Дванов («Чевенгур»), находясь

______________

55 Джан // Государственный житель. С. 508.

56 Ремонт Земли. С. 49.

57 Чевенгур. С. 78.

58 Там же.

63

на краю гибели при железнодорожной катастрофе, вспоминает как одно целое и в едином контексте мать, без которой он остался сиротой, и землю, которая останется сиротой без него: «Близко бежала под ним крепкая проч­ная земля, которая ждала его жизни, а через миг останется без него сиротою. Земля была недостижима и уходила, как живая».69 Эта мысль находит свое подтверждение в другом эпизоде «Чевенгура», где символ «мать-сыра земля» приобретает иконическую форму, метафора приобретает характер разверну­того детального описания и буквализируется.60 В том же произведении Земля, уставшая от бесконечных социальных бурь, которые устраивают на ее поверхности люди, вздыхает, как живое существо: «Над рекой Чевенгуркой поднялась теплота вечера, точно утомленный и протяжный вздох трудя­щейся земли перед наступавшею тьмою покоя...» 61 Умирающая и не спаса­емая людьми Земля осмыслена в «Чевенгуре» как «мать»: 1) спящая харак­терным болезненным «сном-смертью», в котором прерывается и становится неустойчивым энергетический баланс «вещества»; 2) деградирующая под дав­лением энтропии в сторону замусоривания и обращения в «прах» и обрета­ющая характерное состояние метафизической и телесной «голости».

В ранних статьях Платонова возникает специфическое для его поэтичес­кого языка различие между «землей» и «природой»: панегирическая рито­рика, связанная с «землей», сочетается с отрицательным отношением к «природе»; дифирамбы земле как носительнице жизни сочетаются с ука­заниями на губительную для всего живого «безумную» или «мертвую» при­роду, которую, возможно, способен одухотворить и облагородить человек. Как будто демонстрируя будущие замыслы «Джана» и «Котлована», Плато­нов в статье «О науке» (1920) говорит «о пути, который предстоит пройти человеку, о мышлении, истинах и заблуждениях, о страданиях человечества в поисках правды своей жизни, о борьбе и гибели за найденную правду, о затаенной страстной мечте; о конечной победе над своими врагами — приро­дой и смертью, я напишу в другой раз, как обдумаю».62 Нахождению этой «правды жизни» посвящены все произведения писателя. В «Котловане» оп­ределены или названы четыре возможности соприкосновения с точкой исти­ны: она находится в теле человека, а затем переходит в землю, и поэтому возможно «добыть истину из земного праха» (Чиклин),63 она находится вне человека, за пределами нашего мира и недостижима никаким образом (Прушевский), она находится в животной телесности человека (Пашкин), нахо­дится или должна находиться в сознании человека (Вощев).

В своем стремлении выстроить модель Мироздания платоновские герои пытаются утвердить в каком-то семантическом локусе точку истины, однако эта точка для отсчета создаваемой ими системы координат, искомая плато­новским героем, носит переменный характер, постоянно перемещается. Любая логическая формулировка, созданная человеком, ограничена, потому что создана рассудком априори ограниченного существа Homo Sapiens. Взя­тая за пределами своих возможностей и поля применимости, она обращается в «ложь и заблуждение»: «Каждая истина действительна в пределах», — отмечает Платонов в своей книжке.64 Абсолютная истина, по Платонову, за­ключена в тотальной и неограниченной способности «вещества» к пластичности