. Заметки местного жителя (стр. 2 )

Солнце уже не жжёт, как в июле; оно сильно греет, как поздней весной. Небо чистое, воздух свежий, прозрачный; тихо; в садах стоит аромат спелых и ещё дозревающих плодов… Мы заезжаем в разные сады, и пока мать смотрит яблоки, груши, сливы, мы бегаем по саду. Нам разрешено подбирать «падаль», то есть плоды, упавшие с деревьев на землю, и потреблять их. <…> На, груши, сливы, мы бегаем по саду. пыльным пологом и благоухающий отбросамконец уже всякие аппетиты в этом направлении удовлетворены; мы пресыщены… перед нами, около шалашей, куда обычно сносятся снятые с деревьев фрукты, высокие кучи, напоминающие маленькие конусообразные горки. Я бросаюсь на эту горку, ложусь, переворачиваюсь, зарываюсь в груды яблок; они мягко, нежно ударяют меня по голове, закатываются под сорочку в ворот рубашки; под барахтающимися ногами, под спиной, у боков я чувствую, ощущаю яблоки; я утопаю в них <…> меня охватывает нежный тонкий аромат, я закрываю глаза, жадно вдыхаю этот упоительный яблочный букет, а солнце также нежно и ласково греет мои ноги, мою спину… Мне ярко припомнился этот эпизод, когда много, много лет спустя я прочёл у Достоевского, что тело молодой женщины пахнет свежесорванными яблоками»[8].

«…В семье садоводов»

Дед художника по материнской линии садовод Илларион Михайлович Бабушкин жил спокойной природной жизнью с простым и удобным укладом, почти крестьянским, безо всяких «претензий». Подтверждением тому служит самая ранняя семейная фотография, на которой по-крестьянски одетый с обширною бородою и натруженными руками дед держит на руках маленького внука Павла, а рядом, за самоваром, бабушка Марина, старший из внуков Михаил и сын Василий со своей женой. Это скромный пикник на склоне Соколовой горы – вдали виднеется Волга с островами. Таков был один из самых распространённых и доступных видов отдыха того времени.

Виктор Кузнецов, самый младший из братьев, будущий виолончелист, в одном из своих «охотничьих рассказов» вспоминает: «Когда мне было лет тринадцать, я уже хорошо умел стрелять в дичь из одноствольной централочки, подаренной дедом: сидящих бил без промаха, попадал в летящих коростелей и даже убивал вальдшнепов.

Дед мой, садовод, жил в саду близ Волги. Охота была под руками, и у деда всегда водились хорошие сеттера.

Я часто бывал на охоте с дедом и братом-художником»[9].

Не исключено, что фраза «родился в Саратове в семье садоводов» – не только дань уважительной памяти и любви к «добрейшей души человеку», благодаря которому все дети в семье научились жить в согласии с природой и чувствовать её. И вовсе не попытка скрыть на всякий случай своё истинное происхождение – семья иконописца – в непонятное атеистическое время. Окружённый с младенчества заботами бабушки Марины и суровой лаской деда Иллариона, проведя первое время жизни в их доме, Павел вполне оправданно мог заключить, что родился именно в семье садоводов. Пусть и родился в доме у Привалова моста, который по семейному преданию был подарен молодым к свадьбе[10].

Чигири, запруды, останцы, овраги, Волга

Для того чтобы стала понятной физика местности, её необходимо в буквальном смысле исследовать: пока не пройдёшь пешком, не поймёшь, что воду для полива садов, разумеется, брали не из Волги (хотя, не зная подробностей местности и читая «в цветущих фруктовых садах на берегу Волги…»[11] – представляешь себе без сомнений именно Волгу – откуда же ещё брать воду для полива!?) Но какая может быть Волга, когда склоны долины сбегают к ней и тянуть эту воду вверх трудно и неразумно. Так становится очевидным, что чигири были устроены вверху и «раздавали» воду деревянным желобам, чтобы те разносили её по саду естественно и просто – сверху вниз, согласно законам физики. Там для этого есть и ручей, впадающий в Волгу в дальнем Затоне, и множество удобных отвержков в верховьях оврага для устройства запруд.

У Аллы Александровны Русаковой есть подсказка: «Это действительно сад под Соколовой горой со своими приметами – деревьями в цвету, водоносным колесом, отражениями в пруду, только сад ещё более прекрасный, чем в натуре, избавленный от всего второстепенного, внеэстетичного»[12]. Подсказка здесь – упоминание пруда.

Почти живым, мистически одушевлённым сооружением изображён этот пробуждающийся после зимней спячки механизм в рассказе К. Федина 1919 года «Сад»[13]:

«На берегу растопырился неуклюжий, громадный чигирь, весь в шестах и брёвнах, подпирающих нелепую машину, словно локтями, безобидный и молчаливый, несмотря на чудовищность шестерён и валов, сонный после зимней спячки, непонятный в мирной зелени расфуфыренных вётел.

Силантий осмотрел желоба, расходившиеся по сторонам корыта на самой верхушке чигиря … осторожно спустился в колодец … и принялся выбрасывать мусор наружу.

Потом крикнул наверх коротко и зычно:

– Чигирь!

Садовничиха налегла всем телом на коромысло, в которое прежде впрягали лошадь, и сад, простор реки, всё небо огласилось скрипом, визгом, стоном, захлюпали ковши, цепляясь один за другой, хрустнули зубцы шестерён, взвизгнули неуклюжие, медлительные валы, и мирная тишина нехотя заворчала, точно недовольная, что её вывели из неподвижности.

Как будто ждал этого сигнала притаившийся в кустах птичий мир, и в ответ на стоны чигиря разноголосый вопль прокатился по всему саду, рассыпался по кустам, метнулся в неистовой радости к небу и замер там, словно завороженный чудовищным красным шаром, появившимся на краю неба».

И когда рассматриваешь заинтересованно ранние работы Кузнецова, где изображён этот механизм («Весна». 1904; «Утро в саду». 1904; «В саду. Весна».1904–1905; «Цветущая яблоня». 1910), отчётливо понимаешь, что никакой он не «странный плод воображения», а реальная действующая машина для облегчения тяжёлого человеческого труда. Срисованная с настоящей – только всё равно опоэтизированная и почти бесплотная.

Чигирь – удивительный механизм, в котором совмещено всё: жажда познания, взрослость работы с детскостью каруселей, любовь и жалость к животным, вынужденным ходить как заведённые по кругу, с жестокостью повелителя – вода! Здесь много детского счастья: опыты с водой – переливание, сверкание на солнце, испарение, возможность баловства и шалости – новая степень свободы.

Это тоже своего рода «фонтан» – только функциональный, прикладной, применимый в хозяйстве.

Но от того ничуть не менее поэтичный. Даже напротив – в нём будто заключена эта вековечность неостановимого круговращения Вселенной.

И удивляешься, откуда у простого народа такое глубинное знание космоса природы, когда вдруг понимаешь, что «рифма», сочетающая название этого «водоносного устройства» и название утренней звезды (Венеру в Поволжье называют Чигирём), неслучайна! Ведь только недавно учёные выяснили, что на планете Венера есть вода, которую она неспешно носит из века в век по утреннему небосклону…

И сейчас ещё, пристально вглядевшись, можно найти следы той удивительной жизни. Если «свалиться» по северному склону Соколовой горы в районе мусульманского кладбища, то выйдешь к вершине Маханного оврага. Истоки речки, правда, погребены сейчас под колоссальной свалкой. Следом за дамбой верхнего пруда идёт ещё один, поменьше, после которого речка, петляя, добирается уже до самого большого из трёх каскадно-расположенных прудов. На этом участке есть удивительный природный объект – обточенный речкой огромный останец – высокий и узкий остров, шириной иной раз только в тропку.

Смельчакам, рискнувшим взобраться и пройти по узкому гребню, над отвесными кручами, испещрёнными ласточкиными гнёздами, он грозит смертельной опасностью. Созерцателям, присевшим в сумерках размечтаться на соседнем склоне, даёт пищу фантазии: то видится отдыхающим верблюдом, то драконом, то громадным пером вынырнувшей древней рыбы… Здесь же, в верховьях, бурные весенние воды прорыли в склоне древней Соколовой горы небольшие узкие ущелья, даже расщелины, со дна (по пояс набитого старою листвой) которых тянутся к свету высоченные стройные деревца. Настоящие каньоны для игр в индейцев или «урочища» для разбойников. Куда можно попасть, лишь пройдя по звериным тропам или спустившись по стволу приникшего к склону дерева. В общем, настоящий пацанский рай.

Чуть ниже хорошо выбираться из запруженных садами пологих лощин на нагретые солнцем лбища маленьких отрогов Соколовой горы. Абсолютно по-степному голые, куда лишь изредка взберётся отбившееся от стада одинокое деревце серебристого лоха с бледною и нежною листвой, которая при луне видится белой. С огромными шипами и серебристыми плодами, называющимися в любом саратовском детстве «фениками».

Сюда хорошо выбираться, чтобы, среди стрёкота кузнечиков и цикад, смотреть далеко вперёд над огромною Волгой. Именно здесь можно испытать необычные физические явления, подобные тем, что привели в Хвалынске маленького Петрова-Водкина к неожиданному видению мира, космическому и сферичному. Здесь очень просто так вертикально лечь в душные травы, что, прилепленный к склону холма, будешь почти стоя парить над неохватным простором.

Именно этот волжский пейзаж и был первым большим удивлением и озарением будущего художника: «Себя я помню с трехлетнего возраста, с тех самых пор, когда я впервые увидел восходящее солнце весной, при переезде моей семьи в цветущие сады...». Зная свойства местности, легко предположить, что, выехав из дома затемно, подвода со скарбом к самому рассвету поднялась по Симбирскому тракту (или по Мясницкой) на гору и завернула на восток, и тогда: «…на озаренном зелено-фиолетовом небе показалось золотое солнце, отражаясь в весенних водах гигантского пространства Волги...»

И, что интересно, здесь совсем не та Волга, которую привычно видеть из города, а огромная, почти вертикально лежащая масса воды, разлитая между бесчисленных островов и островков, распавшаяся на рукава, протоки и воложки. И странным образом небо за этой Волгой кажется выше, чем в других местах. И трудно удержаться, чтобы не утверждать, что именно отсюда мысленно смотрел Павел Варфоломеевич, работая в Москве над маленькой статьёй к подборке автолитографий «От Саратова до Бухары» 3 марта 1923 года: «Против города Саратова, в котором я родился и где до сего дня живёт моя мать, мой брат-музыкант и мой друг, славный художник Пётр Саввич Уткин, раскрывается громадное воздушно-степное пространство, не мешающее мысли и взгляду человека пролетать бесконечные дали, нестись к горизонтам, утопать и изумительно растворяться в небе с необычайными формами миражного очертания»[14]. Соколовая гора, Дальний Затон, Займище и находящийся против них огромный Зелёный остров – вот миры, вращающиеся вокруг долины Маханного оврага с детскими «дедовскими садами» Павла Кузнецова. Здесь же и чуть более взрослые орбиты – подростковые, юношеские. Только по-другому, уже живописно осознанные.