. Заметки местного жителя (стр. 1 )

И. Сорокин

. Заметки местного жителя

«Гамлет» Шекспира начинается боем башенных часов на площади Эльсинора. Тогда как известно, что в пору действия пьесы их ещё просто не было и быть не могло.

В «Горе от ума» Фамусов диктует Петрушке для памяти в календарь: «…в четверг я зван на погребенье», и это, соответственно, является залогом того, что действие происходит не раньше вторника, а Репетилов в тот же самый день – «по четвергам, секретнейший союз» – спешит на тайное собранье.

Несоответствий подобного рода в классической литературе можно найти ещё и ещё.

И если Шекспир привнёс такую звучную примету своего времени для драматизма, то Грибоедов скорей всего просто не заметил несоответствия, вложив в уста героев эти дни недели лишь для ритма.

Забавно прочитать в беллетризованной биографии Чернышевского, как Николай Гаврилович наблюдает за чаем с балкона своего саратовского дома садящееся за Волгой солнце. Ведь солнце в Саратове только встаёт за Волгой, а садится за горами, на западе – как ему и положено.

Не избежал всякого рода неточностей и недоразумений и .

Абрам Эфрос в «Профилях» невероятно поэтично описывает природу его фонтанов: «Это такое же блаженное воспоминание детства, как и всё остальное в его искусстве… когда-то они стояли на площади в родном городе художника… их построил заезжий англичанин; потом их сломали. По вечерам, летом, когда луна светила ярко, Кузнецов в раннем детстве любил приходить на площадь и смотреть на них. Их большие чаши подпирались сфинксами, и мальчик устраивался так, чтобы луна приходилась как раз за ними: странные получеловечьи лица начинали сиять и жить, и Кузнецов глядел на них, пока от их изменений ему не становилось жутко. Он убегал домой, а днём, возвращаясь на площадь играть с детворой, удивлялся их мирному, бесцветному и полинялому виду…»[1]

В сопоставлении с кузнецовскими полотнами рисуется сказочный образ детских фантазий и грёз, отражённых в вечном движении сверкающей воды.

И всё же перо биографа довоображало, кажется, быстрей, чем выразил свою мысль художник. Повторив явно вслед за Павлом Кузнецовым «потом их сломали», но, не указав причины, Эфрос недосказал важного.

Образ вышел бы куда сильнее, знай автор, что к этим фонтанам (никаких сфинксов, кстати, не было – были чугунные чаши, нанизанные на декоративную вертикаль и мифологические тритоны) городские власти так и не удосужились наладить постоянную подачу воды, и они простояли всухую много лет по саратовским площадям. Как знать – ведь, может быть, одна из первопричин того, что маленький Павел Кузнецов стал художником, это то самое пронзительное своевольное детское желание заставить их действовать, наконец – пусть силою искусства.

Тем более что один из этих бетонно-чугунных «водоёмов» стоял буквально в двух кварталах от кузнецовского дома – на Горянской площади на углу церковного скверика, образуемого Московской и Соляной. Именно к нему, скорее всего, и прибегал для вечерних созерцаний маленький Павел Кузнецов.

Вот как описывает злосчастную судьбу этих водомётов саратовский историк Гераклитов: «Теперь уже не осталось в Саратове фонтанов. Но когда англичане строили свой водопровод, то, полагая, что они имеют дело с европейским народом, устроили их несколько на городских площадях. Один, помню, был на Митрофановской площади, против теперешней часовни; другой у старого Михаила Архангела, где теперь маленький сквер; один на Театральной площади, где-то между театром и музеем; два на Соборной площади по концам Липок — против Немецкой и Б[ольшой] Кострижной улиц.

Бассейны были устроены из цемента и снаружи украшены гербами Саратова, а самое водомётное сооружение покоилось на группах тритонов и еще каких-то фигур. Так как саратовские обыватели в мифологических изображениях ничего не понимали, а вообще к английской затее относились недоверчиво, то добрые души из старушек решили, что фигуры изображают английских богов и что англичане намерены обратить саратовцев в свою веру. Затем саратовские граждане быстро освоились с иноземной штукой и устроили из бассейнов отхожие места, загадив их до безобразия, так что и устроители махнули рукой на своё сооружение. Последний раз фонтаны действовали во время празднеств по случаю коронации Александра III»[2].

Коронация происходила в Москве 15 мая 1883 года. А значит, пятилетний Павел Кузнецов их, эти последние струи времён коронации, наверное, видел. Вот же оно: «…всё его творчество – это лишь блаженное воспоминание детства»!

Автор текста последнего монографического альбома о Павле Кузнецове явно по незнанию скрещивает среднеазиатские изобильные базары с заволжскими верблюдами: «Для Кузнецова Восток не был чем-то неожиданным, новым. Его художник знал с детства, ведь за Саратовом открывались заволжские степи, это уже была та Азия, которую он видел на саратовских базарах, куда киргизы, одетые в национальные костюмы, привозили на верблюдах фрукты и другие дары земли»[3].

Какие другие дары земли, кроме как соль и ветер, могли привозить на измученных жаждой клочкастых верблюдах из Заволжья странные люди, одетые в пёстрые халаты – кочевые странники киргиз-кайсацкой орды, теперешние казахи?

Даже такой невероятно чуткий и добросовестный исследователь, как , которая не один месяц подробно расспрашивала, записывала, разбирала архив, специально приезжала в Саратов и даже останавливалась в самом кузнецовском доме, допустила ряд неточностей:

«Перед домами, защищая их от палящего солнца и пыли, – клёны, осокори, акации… К Глебучеву оврагу, который «отцы города» всё собираются – да так и не соберутся – засыпать, сбегает, пересекая главные улицы, Немецкую и Московскую, тенистая, мощённая булыжником Полицейская. Здесь, над оврагом, стоит двухэтажный каменный дом. Из широких окон деревянного мезонина видна мягко круглящаяся вершина Соколовой горы – самой высокой в окрестностях Саратова»[4].

На самом деле, клёны никогда не высаживались на улицах города, не говоря об осокорях, растущих только возле воды. Осокорь – народное название чёрного тополя, говорящее само за себя: дерево, растущее в осоке. Полицейская (Октябрьская) пересекает одну только Московскую. А с Немецкой, плавно перетекая одна в другую, её соединяет за Липками небольшая, в четыре квартала, Армянская (Волжская). Засыпать овраг никто не мог даже и собираться ввиду его величины, но только «покончить с ним» – повывести смертельную бедноту и гнилые болезни, облагородить и озеленить – мечтали на заседаньях думы. А дом Кузнецовых – в три уровня деревянный на каменном полуэтаже, выходящем на улицу (и с улицы, и со двора он действительно смотрится двухэтажным, надо признать – и только со стороны оврага понятно, что, стоя на склоне, он имеет три «этажа»). Да и Соколовая гора отнюдь не самая высокая – просто ближе других и видна из окна…

Человеку из другого мира и другой среды, разумеется, трудно, а иной раз и невозможно понять взаимосвязь физики места с её метафизикой. У сторонних наблюдателей есть другое ценное преимущество – видеть со стороны, смотреть панорамно, обобщать. А изложенные ниже наблюдения изнутри разве что помогут будущим исследователям чуть глубже понять, выражаясь словами Ахматовой, «из какого сора» выросли классические образцы искусства.

А значит всё-таки необходимо вглядеться и вчувствоваться в этот Саратов взглядом местного жителя – пусть, учитывая фактор прошедшего времени, это не вполне достоверно, может быть, но всё же близко по чувству.

Сколько бы ни написал автобиографий Павел Варфоломеевич, все они начинаются одной фразой. Сколько бы ни составил «списков основных произведений» – будь они величиной в дюжину или несколько десятков – они все начинаются с одной работы. Фраза эта: «Родился в Саратове в семье садоводов». Работа: этюд «Дворик в Саратове» 1896 года.

Видимо, именно эти две вещи – дом (вернее, первый живописный этюд, «взятый» по большому счёту, по-настоящему достоверный и потому очень дорогой памяти и сердцу) и сад – были очень важны для него и легли в фундамент творческой судьбы.

Начнём и мы анализ «» именно с них.

Местоположение и устройство садов

«Себя я помню с трехлетнего возраста, с тех самых пор, когда я впервые увидел восходящее солнце весной, при переезде моей семьи в цветущие сады... На озаренном зелено-фиолетовом небе показалось золотое солнце, отражаясь в весенних водах гигантского пространства Волги...»[5] Там, в этих садах, он впервые остро почувствовал «прелесть своей жизни». «Мою душу переполняли восторг и радость, хотелось это состояние как-то передать другим людям», – так словами художник позже попытался объяснить начало своего творчества. Много лет спустя Павел Кузнецов вспоминал, завидуя своей молодости с ее неуёмной энергией, о «свирепой летней работе в цветущих садах»: «Не одну сотню раз бывал я на этом месте, знаменательном по красоте огромных холмов, и не одну сотню полотен написал я именно с этого места…»[6]

Так где же географически располагались эти самые сады?

Записки о Саратове титулярного советника свидетельствуют о ситуации, сложившейся в 1830-х годах: «Окружённый довольно высокими горами, Саратов расселился на обширной, образуемой этими горами кругообразной площади, примыкающей к самому берегу реки Волги. …Все эти горы (Соколовая, Лысая, Лопатина) имеют скаты внутрь Саратова, а Лысая гора разделяется на несколько уступов. Между уступами её образовались довольно обширные площади, изобильные родниковой и ключевой водой и лучшей чернозёмной землёй. Эти места первоводворяемые жители Саратова разобрали, расчистили, развели на них фруктовые сады, устроили домики, открыли родники, поделали пруды, бассейны и чигири. Теперь сады (из яблонь и груш) в цветущем положении и владельцам приносят хорошие доходы, в особенности в урожайные годы»[7].

К концу XIX века сады уже распространились как в сторону нынешних Дачных остановок вдоль Московской дороги, так и заступили за Соколовую гору и находились на северном её склоне, спускаясь через Маханный овраг к Волге. Это были не какие-нибудь небольшие частные участочки, а довольно обширные регулярно устроенные пространства, имеющие промышленное значение. Это были городские сады, сдававшиеся частникам в аренду. И покупали в них яблоки не вёдрами или корзинами, а подводами или пудами. Именно о таком фантастическом месте детские воспоминания городского головы Ивана Яковлевича Славина: «Тогда не было поездок на лето на дачи, да и дач-то пригодных почти не было. Были «сады», как промысел. В садах, во множестве разведённых на городской земле, жили собственники, если они сами эксплуатировали свой сад, или же «съёмщики» (арендаторы), которым собственники сдавали снятие плодов. <…>