. Заметки местного жителя (стр. 3 )

Если перевалить через гору в районе Соколовского переулка, того самого, где жил родной друг, художник Пётр Уткин, и пойти чуть вправо, как раз попадёшь в район нижнего пруда, и тогда по левую руку будут истоки Маханного оврага с изрезанными склонами горы, а по правую – уже долина с огромною Волгой впереди.

А за следующим увалом – Займище. Этим словом на Волге называют широкие поймы с заливными лугами, где во время весенних разливов набирают свою силу, отражаясь в недвижном мелководье, огромные осокори. Тот, кто заметит в экспозиции Третьяковской галереи пронзительно осеннюю работу Уткина «Займище», поймёт, какую звонкую тихую тайну хранил в своём сердце художник.

И от всего этого становится многое понятным. К примеру, что не только сочетанье имён, притягивающих друг к другу, – Пётр и Павел, но и один на двоих центр мира сделал их, Уткина и Кузнецова, неразлучными.

Ароматы прозрачностей: природа живописи и некоторые местные особенности

«Душа, — писал Павел Кузнецов из Саратова почитателю своего молодого таланта и работодателю Савве Ивановичу Мамонтову, – рвётся от напряжения чувств, Божественного Сочетания»[15].

«Время летит очень быстро, прошло уже лето, наступают ветра и дожди. Сегодня чудесный день, сквозь тонкую пелену просвечивает солнце... Я работаю. Впиваюсь в ароматы прозрачностей. Написал несколько симфоний, трудно закончить...»[16] – сообщает он своему старшему другу Виктору Эльпидифоровичу Борисову-Мусатову.

А своему педагогу Валентину Александровичу Серову, предупреждая, что задержится в Саратове еще на месяц, говорит: «... с наступлением удивительной осени много хочет душа, стремление ввысь все сильнее и сильнее. Я дошел до бреда от красоты, намерены меня привязать на ленту... Живу в золоте серебре красок настроения, вкусно очень вкусно, какой восторг...»[17]

Художник в этих своих признаниях поэтично определил, пожалуй, главные особенности местной природы:

–  «сквозь тонкую пелену просвечивающее солнце»,

–  «ароматы прозрачностей»,

–  «золото и серебро красок настроения».

Несколько тонких наблюдений о местной природе заключено в небольшом труде «Пейзажные образы Саратовского края». Объясняя рождение мусатовской палитры, она перечисляет перламутровый перелив Волги, синеву далей, голубые и розовато-сиреневые тона холодных зимних закатов, воздух, струящийся лёгкой дымкой над нагретым зеркалом вод: «Он предпочитал серебристо-серые, тёплые жемчужные и палевые, слегка разбелённые синие и зелёные краски. Но более всего Мусатов любил синий и голубой цвета. Светлая сине-зелёная поверхность его работ почти всегда голубой тональности. <…> Всюду: в тенях, в зелени, на воде, в далях – он видит голубые рефлексы (отражения) высокого чистого неба. <…> Основные цвета мусатовской палитры – синие, зелёные и белые, ритмично соотнесённые на поверхности холста, задают определённую «музыкальную» тональность. Зелёные тона рядом с белыми как бы «голубеют»; синий, воспринимая отражения белого и зелёного, становится светлее; белый вбирает в себя все оттенки соседних цветов, и опять-таки с преобладанием голубого. Создаётся общее впечатление голубоватой дымки, обволакивающей изображение, отчего пейзаж и люди в произведениях Мусатова звучат то «просветлённо-грустно, то мечтательно-возвышенно»[18]. Русакова в монографии о Мусатове пишет: «В пейзажах и композициях молодого Кузнецова – то же, что и у Мусатова, растворение природы в чувстве художника, быть может, лишь более жгучем и интенсивном; та же светлая синева, отливающая серебром, с розоватыми и лиловатыми оттенками, в основе которых, даже в самых отвлечённых композициях, всегда будут лежать реальные жизненные впечатления»[19]. Влияние природы, свойств местности здесь безусловно. И пятьсот лет назад местные мастера точно так же брали свои краски, соотнося их с нежной рассветной дымкой над плавной, сверкающей солнечными бликами, Волгой. Разве не удивительно прочесть в подтверждение тому в археологическом исследовании профессора о художественных свойствах керамики, найденной на развалинах Увека: «…золотоордынский художник не копировал; находясь под воздействием разнородных художественных настроений, он – создавал перепевы, выражения своего настроения <…> и Гинзбург правильно отмечает чисто «девичью нежность в рисунке и красочной гамме», явно соответствующую художественному настроению в одинаковой степени и крымского художника, и волжанина. Отсутствует «изобилие чёрных и красных, вообще ярких пятен»; созвучие нежных тёмно-синих, голубых, светло-зелёных и белых тонов лишь изредка прерывается более яркими зелёными поливными изразцами. Но эти, порой, кричащие пятна, подобно позолоте, лишь драгоценные камни, которыми усеян ковёр инкрустации стен, редко воспроизводящий мотивы реальной природы, чаще импровизирующий разводы и плетенья из идеальных форм, созданий творческой фантазии художника-поэта»[20]?!

Эти утренние дымки и вечерние разымчивые неги над Волгой безусловно всякого наблюдателя плавно уведут в поэзию созерцательного счастья.

Но есть ещё целый ряд, может быть парадоксальных, но таких же важных для понимания природы саратовской живописной традиции, наблюдений. К примеру, кажется, ничуть не меньший вклад в разымчиво-нежную гамму местных художников привносит такая непоэтичная, но на удивленье точная (аутентичная) вещь, как пыль – вечная, в сочетании со зноем и ветром, напасть степного края.

Пыль и солнце

Константин Федин, рассматривая акварели земляка-саратовца Владимира Милашевского, был удивлён и обрадован узнаванию яркого «характера» саратовской пыли: «Наша пыль на горах? Правда? <…> А кто из саратовцев, в разгар заволжских суховеев застигнутый где-нибудь на Большой Горной улице порывом раскаленного ветра, — кто не останавливался посреди дороги, зажмурившись, зажав лицо руками и выжидая, когда промчится смерчем устрашающий порыв ветра и даст передохнуть? <…> Пыль, оказывается, может быть живописна!»[21].

Павел Кузнецов был уже подростком, когда в Саратове началась планомерная борьба с пылью: по инициативе губернатора Андрея Ивановича Косича, в 1888 году было высажено 400 000 молодых деревьев, а в следующем впервые начата поливка улиц. Но и по сию пору борьба эта не окончена…

Пылевые бури местные жители иронично называют «саратовским дождём» – на всём пелена (это для французов и искусствоведов – нежное слово «флёр»… А для саратовца и степняка – пыль). Не зря, наверное, на вопрос ученика уже пожилому Павлу Варфоломеевичу, «как Вы выработали свой стиль», последовал безыскусный ответ: «Летом в степь ездил, а зимой в Париж. Так и выработал»[22]. Если воспринять искусственно – получится почти анекдот, а если искренне, как Павел Кузнецов, получится признание и прямой ответ.

Савинов-младший, Глеб Александрович, в один из своих приездов на «историческую родину» отщипнул на память в Пристанном[23] высеребрянную-высушенную знойным солнцем щепку от забора. Заметив при этом, что только в Саратове на Волге он встречал такой тон. И хранил её потом в мастерской как идеальную цветовую ноту («в Ленинграде такого просто не бывает»). Причём так же, как «гаснет» жемчуг в чуждой ему среде, так утеряла потом и щепка первозданность выжженного зноем тона. Снова обречённо позвав на Волгу.

Саратовский зной – такой, что от ведра воды, выплеснутого на раскалённую землю, распространяется невероятный по своей нежности (не аромат даже и не просто запах) – сон, свободный запах пыли. Танцующий воздух, мираж. К полудню знойным летом всё в Саратове мираж.

И ещё одна особенность. Она, конечно, не именно саратовская, а скорее повсеместная, но почему-то, кажется, приобретшая в сочетании именно со зноем и небом знаковые местные черты. Имеется в виду старое, нефабричного производства, а выдутое кустарным способом, так называемое «халявное» (от выдутого стекольного пузыря, именуемого «халявой») стекло. Такие стёкла с пляшущими изображениями, с пузырьками воздуха и другими дефектами, стояли в огромных окнах Радищевского музея (их уничтожили во время ремонта в 2004-2005 гг.), и сквозь них было можно, наряду с картинами старых мастеров, смотреть на пронзительное по ясности плавное небо из прохладной глубины. А поскольку окна на экспозиции второго этажа в Радищевском музее начинаются высоко от пола, то никаких пейзажей, кроме неба, в них и не увидишь. После даже нескольких секунд созерцания все картины вокруг – другие. И выгоревшие, и пропылённые гобелены – вдруг удивительно родные по тону!

И маленькие «плывущие стёкла» у себя дома, сквозь которые мир кажется выпуклым, льющимся, неровным. Из обычного – странным. Вот где одна из разгадок певучести младосимволизма!

Так что, безусловно, в «формуле цвета» саратовской живописной традиции наравне с рассветно-закатными яснеющими дымками, зовущими шёпотом к нежной гамме «девичьих тонов», присутствует ещё и пыль, и дрожание – почти мираж – знойного воздуха, и текуче-плавные старые стёкла.

И, разумеется, гобелены. Орнаменты из пожухшего растительного мира старой Фландрии, старинной Франции – тёмно-зелёные рядом с серебристо-серым – давали ощущение обморочной дымки. Особенно после долгого рассматривания пронзительно солнечных небес, плывущих в световом фонаре над чугунной парадной лестницей. Те самые гобелены, в которых одна из главных разгадок старинной тайны и грусти Борисова-Мусатова.

Скорее всего, не случайно Кузнецов именно в 1903 году, в год отъезда Мусатова из Саратова, исполнил цикл из семи картин, названных им гобеленами (три из них – «Тоска», «Мотив гобелена», «Северный гобелен» – воспроизведены в журнале «Искусство» № 2 за 1905 год). Они, конечно, были сделаны по движению души – как прощальный привет. Потускневшее серебро и пожухшая медь красок настроения.

Глебучев овраг. Местоположение дома и семейный уклад

«Глебучев овраг через весь Саратов тянется: от Волги до вокзала, и живёт в овраге сплошная нищета. Розовые, голубые, синие домики друг на друга, как грибы поганые, лепятся на крутосклонах, того и гляди, верхний домишко на своего нижнего соседа загремит. В летнюю пору банная вода посредине оврага течёт, растет колючий репей, свиньи в тине лежат, ребята на свиньях верхом катаются.

<…> Народишко бедный, домишки рваные, заборишки худые, – жили, как птицы… <…> Портные горбились на катках. Сапожники постукивали молоточками. Столяры визжали пилами. Кузнецы парились в душных кузницах. <…> Фонарей в овраге не было, и темень по ночам стояла непроглядная. В центре театры, библиотеки, музеи, гостиные дворы, гимназии, прогимназии, суды, казармы, храмы, электричество, водопровод, канализации, бесчисленные витрины магазинов, бриллианты, шёлк, бархат, ковры, картины – всё, чем щедро украшаются здания центральных улиц, роскошные комнаты богатых домов и квартир. А в Глебучевом овраге? Тьма – единственное слово, точно определяющее всю сущность его полузвериного существования», – пишет в своей повести с говорящим названием «Злая жизнь» поэт Пётр Орешин[24].