. Заметки местного жителя (стр. 4 )

Огромный этот овраг и до сих пор нечто промежуточное между природой со свободным стихийным произрастанием и упорядоченной чинностью городского строительства. Для маленького Павла это была настоящая граница двух миров – по одну сторону оврага дедовские сады, Соколовая гора, Займище с почти нетронутой природой и восходы солнца – всё это приятно вспоминать, слушая гудение печки и наблюдая в оттаявшую лунку за морозным окном плавный склон горы. С другой стороны очень близко – именно город, камень, сетки улиц, искусственные огни и закаты. Таково устройство пограничного мира: дом на пересечении границы-оврага и грани Привалова моста, связующей «Горы» и «город». В самом же овраге перемешано всё: постройки с нерегулярностью закоулков, стихийная застройка с неопрятной природой и клокочущая человеческая масса со странным укладом, понятным только здесь живущим – жителям этого Вавилона.

Сразу за оврагом – Вознесенская, Весёлая, Большая Горная, Соколовая – Нагорная сторона («А Горная опоясывает Соколовую гору поперёк, как ремень на животе!» В. Милашевский Глазами пятилетнего)[25]

Рядом родное, нестрашное, сомасштабное детству: речка-ручей доставлял кораблики с головастиками, тёплой тиной и солнечными бликами на сводах дамбы, уженье рыбешки, а с другой стороны, новое, внезапное и неожиданное: глуби, походы в верховья или к Волге, приключения и самостоятельность. И редкий восторг стихии, когда люди на крышах и тазы – по морю. И всюду вековечный труд выживания: забойка, мост-дамба, полив огородов, полосканье и стирка.

Вода: чистая и ледяная рядом с выходами бесчисленных ключей и родников, тёплая и мутная в стоячих заводях – родине лягушачьих концертов.

Вся эта пограничность видна и в жизни дома.

Свиньи, коровы, куры – почти деревенский уклад вокруг. Но при этом у Кузнецовых – цветы, букеты, сад, музыка в доме, ноты, пианино, скрипка, виолончель, вышиванье, творчество. Почти интеллигенция – только труд не вполне умственный. Иконописание – на грани с творчеством: но по канонам. Физический труд. Особенно росписи, монументалистика. Полёты духа, сопряжённые с физподготовкой.

Иконная лавка-мастерская. Не вполне магазин, но всё-таки торговля.

Машинка «Зингер», ножная – дорогое удовольствие. Шили себе сами, при этом – машинка: экономия в меру.

Сопряжённость укладов в семье: и крестьянский (многое своими руками, запахи и звуки – навоз, парное молоко, мычанье, блеянье, кукареканье), и пролетарско-мастеровой (работа на заказ, отношения с работодателем, физический труд, запойность главы семейства), и купеческий (торговля пусть не на базаре, а при доме, и ни чем попало, а иконами, цветами, фруктами – но всё-таки торговля), и чуть ли не дворянский (образованность, дед – скрипач, творчество, «Е. В.Б.» на письмах, личное почётное гражданство).

Духовное разночинство. С одной стороны ОЛИИ, умозрение в красках, Шопен, кондитерская Фрея, с другой – сортир на улице, пьянь, ругань и базар. И среди высшего общества ты не вполне свой, хотя понимаешь, что талантливей и сильней, только родился не там и не в то время. И среди кабацкой рвани и галахов чужой – потому что чистенький и книжки любишь.

Но всё же главенствовал именно мещанский уклад – когда хлеб уже покупался, а бесчисленные пироги всё ещё пеклись в русской печи, когда проходивший мимо окон уличный перепляс под тупую гармонику и матаню (саратовская гармоника является порождением тюркского представления о благозвучии и вся её бесшабашная нестройность забивается ни к селу–ни к городу звенящими колокольцами) мешался с домашним музицированием, а хождение на рынок сочеталось со своим огородиком. Домоводчество и домохозяйство – сами топили и чистили печи, сами таскали воду, сами прибирались в доме, обходясь без прислуги.

При этом – уже с некоторой «претензией». Не только герань на окне, но целый зимний сад с «экзотами». Не только сундуки, но и комоды с платяными шкафами, зеркала, часы с боем, ночные вазы, мраморный умывальник и прочие блага цивилизации и приметы удобной жизни. Косметика с духами на трюмо. Пользовались аптеками, а не снадобьями, консультировались у доктора. Подросшие дети курили дорогие папиросы, а не махорку.

Но ни относительное богатство, ни бедность не были определяющими в семье. Даже в этом – балансирование и пограничность. Дело в том, что семья переживала и времена благополучия, о чём свидетельствует строительство дома, объявления в газетах о скупке золота, мебель красного дерева эпохи Александра I, фарфор (Гарднер, ИФЗ), и времена, когда стельки вырезались из живописных этюдов, не на что было добраться до Москвы и приходилось «ради искусства бросить курить»[26].

Необычная ситуация – детство городских окраин почти в самом центре, на границе, когда возможность погрузиться и вынырнуть практически одинакова!

«Дорогой Витя!

Я получил твое письмо, в котором ты пишешь относительно ввода нашего дома, я ясно себе представляю, что это нужно сделать. Дом наш пережил много интересных и ценных для нашего творчества моментов и целую эпоху нарастающих страниц нашего теплого и бережного чувства... чувства душевного благородства и красоты, освещенной ярким саратовским солнцем, Волгой, песками и играми в садах»[27].

Звуки. Семья музыкантов. Брат Виктор

Звуки играли огромную роль в жизни всей семьи.

В садах можно было слушать чистые звуки – шорохи листвы, пенье утренних птиц, деревянные скрипы водоносных колёс. Улавливать – музыку тишины.

В городе звуков было гораздо больше: скрипы старого моста сменились цоканьем по мостовой, позвякиванье кузней мешалось со звонами «колоколки», где привередливые батюшки иной раз подолгу выбирали колокола для своей церкви: прямо против окон дома, через овраг на улице Кирпичной, целых три колокольных завода (Медведевых, Чирихиной и Кеменева). Звоны сразу нескольких церквей, посвисты голубятников и едва различимый крик муэдзина.

Музыкальность кузнецовской живописи исключительно не случайна. Художник, как он пишет в автобиографии, происходил из семьи музыкантов: «До школы занимался музыкой, так как мои родители и родственники были музыкантами»[28]. Большое музыкальное дарование досталось самому младшему из братьев – Виктору. В детстве с ним занимался известный виолончелист Михаил Букиник. Карьере музыканта помешала контузия, полученная на Первой мировой войне, и как следствие – прогрессирующая глухота.

Дед Фёдор Петрович Кузнецов был скрипачом. Трудно утверждать, каков был его путь в искусстве, и было ли это вообще искусство или только ремесло – можно лишь предполагать его происхождение из крепостных музыкантов. Чем он занимался в Саратове – играл ли в театральном оркестре, или зарабатывал на хлеб, наигрывая щемящие душу мелодии в одном из трактиров на Пешке. Или на эстраде модных тогда «воксалов»?

Все искусствоведы отмечают высочайший музыкальный строй кузнецовских полотен, удивляются плавности и певучести его линий. И сам он любил употреблять в разговоре о живописи слово «касание». заметил очень важную, можно сказать, даже сущностную вещь: «Рука у Кузнецова в большей мере, чем у другого художника, может быть уподоблена руке пианиста, кончики пальцев которого обладают особой чувствительностью, каждое прикосновение к клавишам становится актом духовного волеизъявления музыканта и одновременно реализует в себе весь ремесленный опыт, накопленный годами. Так и Кузнецов, касаясь холста, протягивает к нему свою душу, и вместе с тем в этом прикосновении реализуется механизм художнического ремесла, устойчивый опыт, который заранее определяет высокий уровень одухотворённости и артистизма. Слияние ремесла и искусства в творчестве Кузнецова всегда вызывает восхищение. И здесь он живёт высокими традициями старого искусства, в частности, традициями древнерусской живописи»[29].

Уж где, как не в мастерской отца, дыша скипидаром ремесла, он мог улавливать каждодневно чистый воздух иконописной музыки.

На пианино играла мать, Евдокия Илларионовна, сам Павел в юном возрасте учился играть на скрипке (молодой человек со скрипкой – рисунок брата Михаила, с натуры).

Поражает счастливая детскость души художника – недаром самым близким в семье человеком был для Павла Кузнецова уже в зрелом возрасте его младший брат Виктор – именно с ним он играл когда-то, показывал ему свои игры в садах, доверял свои тайны, а потом именно с ним поехал в степь – «взяв с собой брата».

Недаром среди самых дорогих людей, оставшихся в Саратове, указаны в 1923 году – «моя мать, мой брат-музыкант и мой друг, славный художник Пётр Саввич Уткин».

Виктор с его нежной спокойной душой, сочинявший стихи и рассказы, с самого детства был камертоном, издававшим чистые ноты жизни. Общайся маленький Павел со старшими по возрасту, будь он повзрослевшим до времени, огрубевшим в действительности суровой жизни – не знали бы мы такого по-детски чистого, незамутнённого сиюминутностью, одухотворённого искусства.

И нерождённые младенцы (одна из главных тем Кузнецова периода мистического освоения живописного символизма) – наверное, попытка пережить умерших в младенчестве сестёр. И воспоминанье о любимице Анне, уже почти девушке, смерть которой он перенёс, будучи молодым человеком.

Да, все его фонтаны – есть суть блаженное воспоминание детства. А все нерождённые младенцы, все чистые детские души – это тоже воспоминанье, только странное, светлое и печальное, – навеянное может быть рассказами и утешениями матери о жизни и странствиях души после бренной жизни. Безгрешные дети сразу становятся ангелами, ангелы – безгрешны.

Чигирь и фонтан: первый символизм

Никто из искусствоведов пока не обратился и не разработал тему сопряжения, не соединил главные образы символистского сознания Павла Кузнецова: фонтан и чигирь – искусственное и природное – и то и другое рукотворное, но с такими разными целями.

Фонтан с его чудом бесконечного круговращенья струй – чистое созерцание, чистое искусство. Чигирь – пантеистическое, необъяснимое, глубинно-языческое.

Аполлоническое и Дионисийское начала.

29 августа 1876 года в Саратове был открыт водопровод. В 1888-м – увеличены линии деревянного водопровода из родников.

Предпоследнюю водоразборную будку на углу сквера Духосошественского собора сломали совсем недавно. Последняя осталась в Смурском переулке. Трудно сказать, какой пользовались Кузнецовы (возможно, дожидались водовоза с бочкой), но ещё в конце 1960-х такая будка стояла на перекрёстке Октябрьской (Полицейской) и Посадского (Кирпичной) – одна из ближайших к Кузнецовскому дому, хоть и на той стороне оврага.