. Заметки местного жителя (стр. 5 )

Кроме того, что воду приходилось покупать (полкопейки ведро), была каждодневная необходимость запасать – носить полные вёдра. Живущим в домах с удобствами трудно себе представить, сколько уходило сил и времени для того, чтобы натаскать воды на семью. И потому мы, может, в меньшей степени, чем человек XIX века, воспринимаем фонтан как чудо: бесконечность его, расточительность и непрактичность – одно из главных свойств искусства.

Вековечно выживающий овраг против садов и горы – то же, что чигирь и фонтан. Горизонталь и вертикаль.

Овраг, засасывающий и отнимающий волю, требовал невероятной силы характера, для того чтобы вырваться подобно фонтану. А не только мелькнуть на мгновение солнечным бликом, взлетев в дырявой бадейке на вершину водоносного колеса, чтобы снова пролиться и впитаться корнями деревьев. В струях фонтана – пусть тоже только на мгновенье – но бесчисленное число раз. На виду у всех, на центральной площади, а не в заросшем саду, – в очищенном от зарослей всемирном пространстве искусства. Фонтан – необычный объект, неприменимый в быту! Если чигирь это горизонтальное с сиюминутным возвышением, то фонтан – вертикальное, противоборствующее обывательскому разуму: Искусство.

Накопленные за лето впечатления укладывались в другом уже месте, где дионисийскому стихийному началу противостоял искусственный городской уклад – время собирания камней, созидательно-аполлоническое.

Кузнецов нашёл выражение своим впечатлениям в наиболее близком – живописи, поскольку под рукою были именно краски. И готовый подсказать отец – иконописец.

Привалов мост. Друзья

На глазах у Павла Кузнецова, двенадцатилетнего, из скрипучего деревянного и уже шаткого моста возникал фортификационный объект, гидротехническое сооружение – дамба (хоть и осталось старое название – Привалов мост) с каузом – в нём даже можно было купаться. И созерцать, как играют тени и солнечные блики на каменном своде, под который запускались кораблики, щепки и совершались короткие таинственные (поскольку запрещённые взрослыми) путешествия.

Привалов мост – магистраль, течение людского потока (шагни в сторону, и засосёт болото повседневности): незримое возвышение над вековечной беспросветной жизнью, движение людей, телег, возниц, пешеходов. Цоканье копыт по булыжнику.

Привалов мост – относительная неизбежность встречи.

Только пройдя много раз пешком и измерив каждодневными шагами, понимаешь: от Духосошественской церкви через Радищева (Никольскую) в город – крюк, через Узенький мост – ещё больший крюк, если нужен именно новый центр: Хлебная площадь, музей. Мосты ведь эти точно фиксируют вековой ход города и подсказывают: Казанский – начальная история, Узенький – XVIII век, Привалов – Горянская площадь – середина XIX, мост по Никольской – конец XIX.

Если идти по Никольской – намесишься грязи (и до сих пор так). А от Духосошественской по Весёлой, или, в крайнем случае, по Вознесенской, и быстро и мощёно. И всё время – вниз!

Как это ни покажется странным, кроме эстетических совпадений есть ещё и чистая физика – физика местности, во многом предопределяющая её метафизику. Вид с Соколовой горы – Волга, Увек – на который можно смотреть завороженно, потеряв само понятие времени – вечность. Может, от того и развилась в Уткине, жившем всегда «на Горах», большая, чем у «овражного» Кузнецова, созерцательность.

Противоречия двух – Пётр и Павел – необходимых друг другу характеров подмечены их другом и однокашником Петровым-Водкиным, который с первого взгляда вычислил в них волжан: «В первый же день посещения Училища живописи, ваяния и зодчества среди вновь поступающих бросились мне в глаза двое молодых людей: один – высокий блондин, худой, с острым носом, умно торчащим над усами. Бородка эспаньолкой в десяток, другой волосиков, на голове боковой пробор. <…> Одет он был довольно аккуратно.

Второй был полная противоположность первому: по грудь ему ростом, обтянутый натуго пиджаком и штанами, волосы ни туда, ни сюда. Короткий, обрубком нос и полные губы, готовые фыркнуть при первом случае, который уловят его задорные глаза. <…> Дон Кихот и Санчо Панса были неразлучны. <…> На экзамене Панса удивил весь класс смелостью своего рисунка. Это не была неряшливость, это была какая-то детская самоуверенность в том, что, куда бы он ни бросил штрих, он будет на месте. <…>

Панса был Павел Кузнецов.

Дон Кихот был П. Уткин.

Кузнецов победоносно промчится сквозь заросли училища, баловнем таланта, которому всё позволено. Минует он влияния руководителей, не успевавших опомниться от непосредственностей Павла и от его неистощимого запаса цвета, которым он заливал свои этюды и композиции.

Уткин замечтается к концу школы. Его лиризм перестанет совершенно укладываться в голышей-натурщиков. Однажды он скажет нам:

– Знаете что, друзья-товарищи, мне уже стыдно за наших ветеринаров, ежедневно вправляющих ключицы Егора в мой этюд… а сейчас как раз начинает в Разбойщине рыба клевать…»[30]

Пётр Уткин часто ходил мимо дома Павла Кузнецова. Так же как Кузнецову пешком в Маханный было проще попадать через Соколовский переулок, где жили Уткины, так, в обратном порядке, дорога в город с горы проходила мимо кузнецовского дома. Можно заключить, что встреча их была – рано или поздно – предрешена.

Как и встреча с Александром Матвеевым, родительский дом которого располагался возле Глебучева оврага, неподалёку от угла Соборной и Кузнечной – то есть может быть буквально в двух-трёх кварталах от дома Кузнецовых!

Михаил Владимирович Алпатов, у которого «от совершенства работ Матвеева захватывало дух», задавался вопросом: «Как случилось, что выходец из Саратова выше и глубже воспринял свою задачу, чем Майоль? Как на него повлияла русская культура, русский склад характера? Как смог такой мастер выразить свою идею современного строительства в группе трёх человек с большим грузом на плечах? Каким образом народные традиции проявились в резьбе по дереву в портрете «Каменщика»? Где подсмотрел Матвеев мучительную улыбку в лице Герцена, в которой выражена вся сущность мыслителя?»[31]. Разве не может всё это иметь начало именно здесь, в саратовском детстве?

Нет никаких указаний в биографии ещё одного художника, Алексея Карёва, где состоялось его знакомство с Кузнецовым, Матвеевым и Уткиным. Но упоминание, что приехав в Саратов из глухой деревни с желанием учиться живописи, он устроился в Саратове в иконописную мастерскую, даёт повод предполагать, что первое знакомство их состоялось всё возле того же Привалова моста. (Другое дело, что ради заработка он был «принужден работать в паровозном депо», оставив занятие иконописью)[32].

Уже после (1898) были и походы к Мусатову в его «зелёную мастерскую» на Плац-Параде, и большое плавание в низовья Волги на лодке с братьями Кузнецовыми (лодку – лямкой).

Дом – центр мира

Дом Кузнецовых стоит над оврагом на самом углу первоначальной крепости – там, где заканчивается именуемая по существовавшему здесь крепостному валу улица Валовая, и начинается, продолжая её, Кузнечная.

Поражает удивительное сочетание: с одной стороны, странность мироустройства этого дома, с другой – стройность.

Будто наклонная ось, вокруг которой вращается весь близлежащий мир. Действительное ощущение движения при полной неподвижности. Обе улицы в этом месте как бы сбиваются, одна прерывается и виляет Приваловым мостом, другая заканчивается и тут же, ступив ровно на дом ниже, начинается вновь. Дом на перекрёстке, но при этом смещён от угла. Начало и конец. Угол крепости, поворот, завершение улицы и тут же, буквально от дверей парадного входа, – начало другой улицы, причём созвучной фамилии владельцев – улица Кузнечная.

Даже, войдя в калитку, тропка вверх такая, что кажется, отталкиваешься – и от твоих шагов навстречу солнцу изменяется скорость вращения земного шара.

Дом открытый, распахнутый, хлебосольный, приметный.

Мастерская наверху, на мансарде – территория свободы: жить, курить, мечтать, творить, созерцать. Петрову-Водкину – жить, остальным – оставаться.

От наблюдений за ходом светил, временем, жизнью недолго до вечности и созерцанья. Относительность, надмирность и обсерваторность.

Разумеется, именно здесь обсуждались-придумывались-переживались и картоны Казанской церкви, и «Вечер Нового искусства», и «Алая Роза»…

Валовка, Пешка, берег Волги

Достаточно, пожалуй, всего одной цитаты, чтобы составить представление, что это за «ядрёное пространство» – Валовка, Пешка, берег Волги: «Казанская (Валовая) улица, облагообразившаяся было в последнее время с удалением из нея домов терпимости, в настоящее время приняла <…> свой прежний вид: скандалы и всякие безобразия совершаются теперь в этой улице в гораздо больших размерах, нежели были прежде. Район, занимаемый прежде домами терпимости, изобилует портерными всевозможных наименований, встречающимися почти в каждом доме. <…> …причем в каждом таком заведении имеется по нескольку штук женской «прислуги»[33].

В самом начале этой улицы, над Волгой – одна из старейших в городе церквей – во имя Иконы Казанской Богоматери. Икона «Казанская» – покровительница всех волжских городов, была в каждом саратовском доме наряду с образом Спаса Нерукотворного, привезённого стрельцами на заклад крепости в конце XVI века. Маленькая эта церковь, в которой хранились реликвии, перенесённые ещё из левобережного Саратова, в жизни семьи Кузнецовых сыграла очень важную роль.

Не исключено, что «старшие Кузнецовы» когда-то и вовсе жили неподалёку от Казанской церкви. По крайней мере, все члены семьи были её прихожанами. В ней крестили и отпевали членов семейства, и, таким образом, она считалась в семье «родною церковью». Маленький Павел был крещён именно в ней[34]. Выпиской же из метрической книги Казанской церкви удостоверялось наследственное право Варфоломея Фёдоровича по смерти его отца «саратовского мещанина Фёдора Петрова Кузнецова, умершего 21 февраля 1892 года».

За строительство своего большого дома Варфоломей Фёдорович, возможно, смог взяться, только продав дом, полученный в наследство по смерти отца Фёдора Петровича («наследственные права удостоверяются выпискою Казанской г. Саратова церкви от 12 марта сего года за № 15»).