«Синхронное самосознание» современной журнальной критики / // Искусство и СМИ. Сб. научных трудов. Под ред. . Воронеж: Факультет журналистики ВГУ, 2012. - С. 87-115 (1,2 п. л.) (стр. 1 )

 

«Синхронное самосознание» современной журнальной критики / // Искусство и СМИ. Сб. научных трудов. Под ред. . Воронеж: Факультет журналистики ВГУ, 2012. -- С. 87--115 (1,2 п.л.).

 

Shil'nikov, O.G. «Synchronized consciousness» modern magazine critics

Еще в начале 1990-х гг. А. Немзер, один из самых проницательных современных представителей профессии, почти провидчески ощутил: золотая пора отечественной критики, «прекрасная эпоха» ее перестроечного успеха находится на излете. Несмотря на кажущуюся активность участников литературного процесса, разговор о ключевых проблемах самой словесности, диалог с установкой на понимание собеседника, на совместные поиски истины, на коллективное строительство культуры и постижение истории все чаще подменялся демонстрацией собственной индивидуальности, конструированием личного имиджа, своей литературной роли. «…Не хватает воздуху. Не хватает неожиданности. Не хватает общей свободы, невозможной вне общей культуры. Не хватает полутонов и оттенков, доверия к словесности, духа совместной работы. <…> На критику ложится печать общей интеллектуальной и духовной усталости – нет новых идей, нет подлинного азарта, нет бескомпромиссности», – с тревогой, как позже оказалось, во многом обоснованной, писал А. Немзер [1, с. 247]. А в 1994 году он уже уверенно констатировал: «…Мы никому не нужны, вымирающие журналы цепляются за нас по инерции, критиком быть смешно и стыдно» [2, с. 112]. Позже один из современных литераторов даже поспешил объявить, что «1997 год останется в истории русской критики концом русской критики» [3, с. 262].

Список изданий, сумевших в это время сохранить достаточно качественный уровень критических публикаций, исчерпывался «Новым миром», «Знаменем», «Вопросами литературы». «В «Юности», в «Нашем современнике» критики вовсе нет, в «Октябре», в «Дружбе народов» она смотрится как желанный, но все-таки случайный гость. И даже высокочтимая мною «Звезда», кажется, расхотела быть журналом современной литературы, заняв – прежде всего набором роскошных историко-литературных публикаций – экологическую нишу между позавчерашним «Нашим наследием» и нынешним «НЛО». <…> Вот и возникает ощущение бытовой духоты и тесноты, когда П. Басинскому и А. Немзеру, А. Немзеру и В. Курицыну некуда… разойтись и они попросту обречены толкаться локтями не в одной литературе, а на одних и тех же площадках», – так пессимистично обрисовал ситуацию, сложившуюся к середине 1990-х годов С. И. Чупринин (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 15). К тому же ему как редактору журнала представлялось, что в профессии стала ощущаться острая нехватка критиков высокого уровня: мало кто хочет и умеет работать в аналитических жанрах критической статьи, полноценной рецензии, аргументированного литературно-критического комментария. Другими словами, критикам, имеющим различные эстетические предпочтения (то же самое относится и к читателям), необходимы дифференцированные по своим художественным программам издания, а «толстые» журналы в этот период, как мы уже писали выше, либо отказывались от литературной аналитики вообще, либо сознательно стремились стать эстетически нейтральными площадками [4].

Несомненно, правы и те критики и теоретики (Б. Дубин, А. Василевский, Н. Иванова, Глеб Морев – главный редактор журнала «Критическая масса», Михаил Эдельштейн – обозреватель сетевого «Русского журнала»), которые в качестве одной из главных причин утраты феноменом литературной критики прежней монолитности назвали стремительное расслоение постперестроечного культурного пространства и образование в нем автономных и разноуровневых субкультур. Этот процесс немедленно сказался и на состоянии критики, поскольку «критика – сила средообразующая. Критика создает литературу. Она множество разных произведений разных писателей связывает, скрепляет, склеивает в то, что называется литературой. И если у нас одновременно существуют «разноформатные» литературы, то значит и «разноформатных» литературных критик тоже должно быть много» [5].

Ближе к концу 1990-х годов в российской критике действительно обозначилось несколько хорошо различимых потоков, или, по выражению Н. Ивановой, ниш, которые, мало соприкасаясь друг с другом, существовали в собственном информационном режиме, потому что у каждой группы появилось свое автономное поле деятельности: «В каждой из сублитератур есть свой набор прозаиков, поэтов, критиков. С жанровым репертуаром. В каждой есть свои классики, свои авторитеты, свои эпигоны, свои последователи, ученики. В каждой теперь есть и свои журналы, альманахи, даже газеты, свои премии, свои съезды…» [6, с. 216]. В этом смысле можно согласиться с мнением Д. Бака: «Литературной критики как единого словесного и смыслового пространства больше не существует» [7, с. 172]. 

Критика, конечно, не исчезла, но в ней, как и в художественной словесности, на какое-то время возобладали центростремительные тенденции. Раздробление критики на почти изолированные направления – «у каждого направления свой сегмент, своя самодостаточная «ниша», свой замкнутый уровень» – это был закономерный и неизбежный для данного этапа литературного развития процесс. Поэтому на каком-то отрезке исторической эволюции самообоснование и самоидентификация выделившихся сегментов стало стратегической задачей критики [8]. 

К чести российской литературной аналитики, когда в 1990-е года она оказалась в очень сложной ситуации, то нашла в себе силы к рефлексии и самоанализу, подчас даже излишне строгому и бескомпромиссному. Другими словами, произошла значительная активизация «синхронного самосознания» отечественной литературной критики. Процесс, происходящий в недрах самой современной критики, в результате которого она в режиме реального времени «продуцирует, выверяет, совершенствует художественно-эстетические и критико-методологические идеи – в прямом творческом контакте с реальностью искусства», вырабатывая систему воззрений на сущность, задачи, специфику творческих принципов и путей осуществления своего собственного общественно-литературного призвания, М. Г. Зельдович назвал «синхронным самосознанием» литературной критики [9, с. 194].

Стремление к самопознанию, самообоснованию, самосознанию – неотъемлемое свойство критики и обязательное условие ее плодотворного функционирования, ее собственный регулятивный механизм. Потребность в подобном «теоретическом» направлении критической рефлексии возникла практически одновременно с приобретением критикой статуса профессионального рода литературных занятий. Однако особенно интенсивно литературно-критическая саморефлексия проявляет себя в переходные эпохи, когда устоявшиеся литературные нормы, эстетические идеалы уже разрушены, а новые только начинают осознаваться. Поэтому совершенно закономерной представляется консолидация усилий постперестроечной критики по собственной профессиональной идентификации. 

Именно в этот период проходят острые дискуссии и появляются многочисленные проблемные статьи, где квалифицированные профессионалы, прежде всего журнальные, попытались понять свое место и задачи в новых историко-культурных обстоятельствах, предъявив и себе, и своим коллегам по цеху множество претензий, в том числе и справедливых [10].

Обозначим наиболее важные тенденции в развитии критики и ключевые проблемы, обнажившиеся в ходе проходивших дискуссий, опираясь прежде всего на корпус литературно-критических текстов, в которых наиболее ярко эксплицировалось именно «синхронное самосознание» литературной аналитики 1990-х годов [11].

1. Одна из главнейших среди обсуждаемых проблем – уточнение предмета критики, который и в XIX и в XX столетии традиционно формулировался как «литература и жизнь». В начале 1990-х одна часть критиков стала терять из виду художественный текст и творческую авторскую индивидуальность, подменяя их анализ рассмотрением внелитературных, часто просто скандальных или далеко не первостепенных, обстоятельств. Другая, как отмечали А. Турков и И. Роднянская, напротив, «эстетизировалась» и «филологизировалась», то есть начала замыкаться на «соображениях при тексте», исключив из зоны своего внимания отраженную в тексте действительность. Обе позиции были одинаково непродуктивны, так как в результате критика почти перестала отслеживать общие силовые линии и тенденции культуры. 

2. В постперестроечный период критика, которая в России всегда была больше чем чисто литературное суждение и всегда базировалась кроме эстетики еще и на определенной философской и идеологической доктрине, по словам Д. Бака, «впервые утратила ощутимую, понятную для всех внешнюю (научную, политическую и т. д.) опору». Отсюда, считал Вл. Новиков, ее растерянность перед новыми непривычными артефактами, «аллергия на новаторство» и разноголосица мнений, не имеющих какого-либо внятного объяснения и мотивировки. Одновременно именно эта разноголосица, как тогда хотелось верить Д. Баку, свидетельствовала о рождении новой критики, которая не будет иметь каких-либо общепринятых идеологических ориентиров за пределами литературы. 

3. Крайне негативную реакцию, особенно у критиков-«традиционалистов» (С. Чупринина, Ст. Рассадина, И. Роднянской) [12], вызывало отсутствие «общей категориальной и критериальной базы», внятной, отрефлектированной и стабильной, ясно заявленной и аргументированной, что неизбежно привело к размыванию оценочно-прагматического дискурса современной критики в целом. «…Мы столкнулись с невероятным хаосом, путаницей, отсутствием взаимопонимания. Взаимоисключающие оценки вызывают не только романы Кабакова или Королева, но и новые рассказы Солженицына (лично мне эти рассказы импонируют своей юношеской негладкостью, своей жанровой экспериментальностью, но я чувствую, что сочувственные мои рецензии на новеллистику Солженицына вызывают оторопь у моих единомышленников). Наверное, это нормальная постмодернистская ситуация, когда на смену твердой иерархии ценностей пришла анархия», – заключает Вл. Новиков (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 30). Хуже другое: «…Понятие критерия сместилось куда-то в сторону, за пределы… «текста», за пределы литературы, в область внутрилитературных – точнее, внелитературных – разборок и свар, самоутверждений и самовыдвижений. И даже в лучшем – не в худшем по крайней мере – случае критерий выглядит чем-то весьма и весьма подвижным, зыбким, меняющимся вместе с модой. Понятием чуть ли не поколенческим. <…> …критериев-то и нет, вот в чем беда. Нет даже потребности в них» (Вопросы литературы. 1996. № 6. С. 25–26). А поскольку все-таки преобладающим в критическом сообществе является мнение, что оценка произведений литературы есть природная доминанта критики, «оправдание самого факта ее существования», то «хаотичность и бессистемность эстетических оценок» (Вл. Новиков) расценивались как проявление непрофессионализма и некомпетентности [13].