Эпистемология нарративной философии истории (стр. 3 )

Главными причинами лингвистического поворота были: 1) кризис эссенциалистских стратегий в научном исследовании; 2) отрицание наблюдения свободного от предварительно заданного концептуального каркаса; 3) утверждение идеи самореференциальности исторических текстов.

Нарративная философия истории сводит историческую реальность к тексту, отрицает научный статус истории, элиминирует историческую реальность как референт. Утверждение этих тезисов сближает нарративизм в эпистемологическом плане с методологическим анархизмом П. Фейерабенда и неопрагматизмом Р. Рорти.[23] Все это приводит к выводу, что не существует непроницаемых границ между научными нарративами и обыденными.

Во втором параграфе «Тропологический подход Х. Уайта: проблема риторики исторического нарратива» исследуются эпистемологические характеристики тропологической теории исторического познания Х. Уайта, которая знаменует собой радикально-конструктивистский поворот в историческом познании.[24]

С точки зрения Х. Уайта процесс сциентизации исторического дискурса в XIX веке привел к утрате связи истории и литературы, и к ложному противопоставлению науки и искусства. Его тропологический подход основан на отрицании: 1) различий между историей и спекулятивными формами философии истории; 2) исторической методологии; 3) объективности исторического познания.

Язык историка, по мнению Х. Уайта, – это язык художественной литературы. В основе работы историка лежат риторические процедуры, для чего им вводится понятие тропологии, которая представляет собой процедуру преобразования (фигурации) и дискурсивного построения сюжета. Префигуративный акт, с его точки зрения, докогнитивен и некритичен, историк выбирает «точку зрения» так же свободно, как и художник. Научный анализ исторического дискурса объявляется несостоятельным, дискурс историка следует рассматривать в терминах метафоры, фигурации и построения сюжета (emplottment). Х. Уайт приходит к идее некумулятивности развития историографии, что сближает его с Т. Куном. Однако в развитии историографии отсутствуют периоды «нормальной науки».

Основной итог, к которому пришел Х. Уайт – отрицание научного статуса истории. Эта позиция базируется, во-первых, на утверждении принципиальной непроверяемости исторических утверждений и, во-вторых, на отрицании самой исторической реальности, лежащей в основе любой интерпретации. Исторический нарратив является своего рода метафорическим заявлением, которое устанавливает сходство между событиями и процессами, с одной стороны, и типами историй, которые сознательно используются, чтобы связать события нашего человеческого существования со значениями, закрепленными культурой. Нарратив – автономная реальность, обладающая свойством самореферентности.

В третьем параграфе «Проблема нарратива и исторической реальности в работах : от нарративного реализма к нарративному идеализму» автор обращается к проблеме построения [25] трансцендентальной нарративной логики, которая основана на представлении о языке как принципиально непрозрачной среде.

В традиционном подходе к историческому нарративу не устраивает: 1) постулирование наличия референта исторического текста в виде прошлого, которое недоступно помимо текста; 2) уделяется внимание только объяснительным свойствам высказываний составляющих нарратив, при полном игнорировании риторической составляющей; 3) содержание нарратива отождествляется только с его глубинной структурой. Подходя к проблеме исторической реальности, он выдвигает следующие возражения против понимания истины как корреспонденции: 1) по отношению к нарративу невозможно провести различие, аналогичное различию между высказыванием и предложением; 2) невозможно говорить о наличии каких-либо дескриптивных конвенций, которые были бы связаны с определенным нарративом; 3) невозможно сопоставить нарратив с действительным положением дел. Таким образом, прошлое существует только в тексте.

Ключевым понятием нарративной логики является понятие нарративной субстанции (Nss или Ns), которая обозначает нарративные интерпретации и является первичной логической сущностью. постулирует наличие нарративного мира, содержащего все возможные Nss по всем мыслимым историографическим темам. Нельзя усмотреть никакой логической разницы между а) тем, что историк решает рассказать о прошлом и б) тем, что читатель узнает о прошлом, когда читает написанное. Nss могут быть индивидуализированы только с помощью всех высказываний входящих в их состав.

Нарративизм снимает проблему определения демаркационной границы между вымыслом и реальностью путем отрицания существования какой-либо реальности.

Четвертый параграф «Развитие нарративизма по направлению к постструктурализму и постмодернизму: проблемы и противоречия» посвящен анализу возможных последствий деконструктивистского поворота в развитии нарративной философии истории.

В 80-е годы XX века нарративная философия истории переживала бурный подъем. Появляются работы, принадлежащие Х. Келлнеру, Л. Госсмену, С. Банну, Д. Ла Капре.[26] Общим в работах этих исследователей является фундамент, заложенный в работах Х. Уайта и первостепенное внимание к проблемам самореференциальности и риторичности исторического текста. Все это дополняется исследованием соотношения текста и контекста, в рамках этого соотношения трактуется проблема исторической репрезентации.

Заметной тенденцией становится нарастающее внимание к постмодернистским и постструктуралистским теориям. Это проявляется в интересе к работам М. Фуко, Р. Барта и Ж. Деррида. Рассматривая проблему организации исторического письма, Р. Барт[27] приходит к выводу об отсутствии радикальных различий между историческим типом дискурса и вымышленными типами. Ф. Анкерсмит, находясь под влиянием идей постструктуралистов, приходит к полному отрицанию трансцендентальных правил построения исторического нарратива, говоря об «эффекте реальности» создаваемом в тексте. По его мнению, в традиционной историографии был принят двойной постулат очевидности, т. е. репрезентация считалась корректной если историк, во-первых, обладал проверенными и адекватными источниками и, во-вторых, подходил к объяснению событий прошлого непредвзято. В новой же историографии акцентируется внимание на дистинкции интенции автора, текста и чтения текста. Вся референциальная сторона историографической практики окончательно переводится в нарративное измерение.

Критика логоцентризма находит свое выражение в противопоставлении Х. Келлнером логики и риторики. Риторика является источником свободы, в то время как логика объявляется проводником тирании и несвободы, понятия «истины» и «реальности» объявляются главным оружием порабощения личности. Все это основывается на скептической предпосылке, что нарратив всегда является неадекватной реконструкцией истории. Проблемы референциальности историографии также рассматриваются С. Банном, который напрямую увязывает постструктуралистский подход с психоаналитической проблематикой.

Деконструктивистский взгляд на проблемы нарративной философии истории развивает Д. Ла Капра. Он последовательно развивает свою концепцию в русле деконструктивистских идей Ж. Деррида, и идет даже несколько далее, так как отрицает не только историческую реальность, но и реальность текста.[28]

Всех сторонников деконструктивистского поворота в нарративной философии истории объединяет скептическая установка по отношению пониманию истины как корреспонденции.

Вторая глава «Критический анализ логико-эпистемологических оснований нарративизма» посвящена критике эпистемологических оснований нарративной философии истории. В первом параграфе «Риторический конструктивизм и скептицизм» рассмотрена проблема соотношения нарративизма и скептицизма, а также производится сравнение основных тезисов нарративизма и конструктивизма.

Утверждение скептицизма может быть частично объяснено особенностями исторического познания. Для исторической науки характерны следующие особенности: а) полисемантизм используемой терминологии; б) недемонстративный характер выводов; в) отдаленность историка от изучаемого объекта; г) огромная роль «предпосылочного знания» и идеологических импликаций. Нарративист, сталкиваясь с этими особенностями, утверждает, что построить научную систему исторических знаний можно только опираясь на некий фундамент несомненных теорий или образцов. Несомненной же является теория, редуцируемая к протокольным предложениям. Из невозможности осуществить подобную редукцию, делается вывод о необходимости сведения исторического исследования к риторическим тропам, нарративной логике, правилам чтения.

Для нарративизма характерно повторение практически всех традиционных скептических аргументов. Если существует множество концепций в историческом познании относительно той или иной проблемы и споры относительно данной проблемы не разрешаются формулированием объединяющей всех идеи, то ни одна из конкурирующих концепций не может быть признана ни истинной, ни ложной. Любая историческая концепция существует в рамках определенного контекста, под которым нарративизм понимает «парадигмы», «языковые каркасы», «словари», задающие стандарты научной рациональности. Данный каркас создает ситуацию непереводимости нарративов и их полной несовместимости. Сторонники нарративной философии истории настаивают на том, что если мы принимаем в качестве критерия проверяемости научного знания верификацию, то мы оказываемся в ситуации регресса в бесконечность. К этому нарративизм добавляет еще и регресс к метауровням.

Скептицизм чрезвычайно труден для критики, так как изначально отрицает какую-либо рациональную основу познания. То же верно и в отношении наиболее радикальных вариантов нарративизма: утверждение скептических тезисов в историческом познании иммунизирует нарративистов от рациональной критики.

Нарративизм является вариантом исторического конструктивизма, для которого характерно утверждение следующих тезисов: 1) существует заданная изначально «дисциплинарная матрица», в соответствии с которой определяется круг проблем подлежащих рассмотрению; 2) дискуссии в исторической науке разрешаются в результате прагматического выбора более «предпочтительной» теории; 3) категории «реальность», «объективность», «истинность» оказываются излишними при создании, оценке и выборе теории; 4) каждый «языковой каркас», «парадигма», «словарь» предполагает наличие собственных представлений о реальности, референции, истинности и объективности; 5) исторические теории являются когнитивно несопоставимыми. Нарративная философия истории добавляет к этим тезисам три: 1) нарратив в историческом познании играет роль концептуального каркаса; 2) в основе повествования лежат бессознательно выбираемые тропологические стратегии; 3) не существует никаких внериторических механизмов, позволяющих сделать выбор лучшего повествования. В риторическом конструктивизме исчезает не только объект, но и субъект познания, что ведет к радикально-конструктивистским тезисам. Основной парадокс конструктивизма заключается в том, что историк оказывается полностью изолирован в созданном мире.