Культура как идеология интеллектуалов (стр. 2 )

Подобное сосуществование разных форм жизни - ни одна из которых не мыслила себя универсальной моделью для подражания, ни одна не стремилась вобрать в себя или искоренить остальные - не оставляло места для дихотомий «природа/культура» или «природа/воспитание». Только после разрушения этой структуры смогло возникнуть «мировоззрение под углом культуры» как особая идеология интеллектуалов Нового времени.

Существование идеологии культуры стало возможным после того, как гипотетически мирное сосуществование разных форм жизни сделалось неосуществимым либо из-за сбоев в работе его механизма воспроизводства, либо ввиду его несоответствия новой форме власти в обществе, либо по обеим причинам сразу. Реальность, отражаемая идеологией культуры в момент ее зарождения, характеризовалась резкими изменениями во взаимоотношениях форм жизни, предписанных сословными различиями: некоторые формы жизни становились для других проблемами, - проблемами, требующими решения. Формы жизни (или их избранные аспекты) стали восприниматься как «продукт культуры» лишь после того, как превратились в объекты практики, то, «с чем нужно что-то сделать», дабы ограничить его, изменить или полностью заменить чем-то другим. Именно намерение покончить с существованием таких форм жизни - а также стоявшая за ним практика насильственной унификации - и привели к тому, что многообразие форм жизни было объявлено искусственным, случайным явлением, «всего лишь творением человека». Как только гибель форм жизни в результате «исторического процесса» начала считаться возможной, осуществимой и желательной, они стали мыслиться и как «порождение исторического процесса».

Местоположение новооткрытой границы между «природой» и «культурой», а также ее последующие смещения зависели только от одного - от масштабов тяги к преобразованию обычаев, а также от наличия ресурсов для осуществления этого преобразования на практике. В ранее однородном, во всех своих аспектах одинаково подвластном божественному предопределению мире был выгорожен анклав, благоприятствующий людским замыслам (что породило теорию о его возникновении по умыслу человека). Расширение этого анклава за счет усыхающей «природы» шло вслед за экспансией миссионерских устремлений, ростом потребностей строя, для удовлетворения которых и требовались эти устремления, а также мобилизацией общественных сил, необходимых для их осуществления.

Появление миссионерских практик и устремлений в Европе раннего Нового времени было связано с рядом широкомасштабных структурных сдвигов; среди последних нужно прежде всего упомянуть разрушение традиционных механизмов социального регулирования и воспроизводства общества, а также зарождение государства Нового времени.

На протяжении всей истории Европы вплоть до начала эпохи Нового времени главным орудием социального регулирования была дисциплинарная власть, опиравшаяся на слежку (в исследовании Фуко, которое во всех других отношениях должно считаться основополагающим, этот момент замалчивается[3]). Но пользовалось этим инструментом не государство, пусть даже оно сводилось к «верховной» власти государя и отдавало почти все силы тому, чтобы снабжать монарха и аристократию положенной им долей экономических излишков. Отнюдь - дисциплинарная власть осуществлялась в рамках отдельной общины, отдельного цеха - в образованиях, достаточно небольших, чтобы слежка могла стать взаимной, всеобъемлющей, проникающей куда угодно. На уровне обыденной жизни общественный строй воспроизводился путем изощренной и гнетущей слежки, которая благодаря перманентной пространственной близости ее субъектов (по совместительству объектов) считалась вполне в порядке вещей.

И только после разрушения самозамкнутых общин, повлекшего за собой появление «людей без господина» - бродяг, праздношатающихся, кочевой популяции, которая ни одно место не считает родиной, не принадлежит ни к одной определенной общине или цеху, ни в одном населенном пункте не подвергается постоянной и всеобъемлющей слежке, - только тогда начинаются трудности с осуществлением контроля над обществом и воспроизводства общественного строя. «Естественный», доселе незримый, ход вещей внезапно оказался «механизмом» - а механизм следует изобрести и изготовить, а затем контролировать его работу, если же неумело с ним обращаться или плохо за ним ухаживать, механизм будет плохо действовать или вообще выйдет из строя. Извечный, но никогда ранее не создававший проблем контроль посредством слежки, воспроизводство порядка путем дисциплинарной телесной муштры превратились в объект систематических исследований, дело квалифицированных специалистов и функцию экспертов. Диффузная деятельность общины превратилась в асимметричные взаимоотношения субъектов и объектов слежки, что потребовало поддержки надобщинной власти. Возникла необходимость в ресурсах, которых не могла предоставить ни одна отдельная община. Такую слежку следовало осуществлять государству, которое, таким образом, превращалось в обязательную, принципиально важную предпосылку воспроизводства общественного строя, в гаранта вечной власти над обществом. Итак, крах традиционных средств контроля над обществом в то же самое время способствовал возникновению государства Нового времени.

Это государство прежде всего предполагало централизацию общественных сил, ранее существовавших на локальном уровне. Дело, однако, не сводилось к простому переходу власти от одного пункта к другому - в процессе этого значительно изменился и сам характер этой власти. Уничтожение pouvoirs intermеdiaires# - на которые и обрушилось абсолютистское государство Нового времени - было равносильно ликвидации единственной институциализированной точки, где контроль мог осуществляться «традиционным» способом (то есть неосмысленно), - точки, где можно было обойтись без открытой декларации его целей и вообще не превращать его осуществление в функцию специалистов. Таким образом, появление абсолютистского государства было равносильно превращению контроля в сознательно осуществляемую, умышленную деятельность, которой занимаются специально подготовленные эксперты. Отныне государству пришлось заботиться о создании условий для эффективного осуществления слежки и телесной муштры.

Если контроль над обществом на базе общин способствовал живучести и укреплению локальных особенностей форм жизни, то контроль на базе всего государства не мог не способствовать надобщинному единообразию. Эта потребность государства Нового времени (а также тот факт, что оно сумело удовлетворить эту потребность на практике) породила идею универсальности как идеала и мерила общественного прогресса.

Беспрецедентные усилия государства раннего Нового времени по установлению единообразия неизбежно должны были натолкнуться на сопротивление все еще глубоко укорененных механизмов воспроизводства, которые были ядром общинной автономии. Чтобы завершить процесс концентрации власти, нужно было непременно разделаться с этой автономией - ослабить ее, а предпочтительно искоренить вообще. Поэтому непременным элементом борьбы абсолютистского государства за полноту власти был печально известный «крестовый поход культуры», начавшийся в XVII веке и захвативший даже часть XIX. То был пересмотр отношений между разными формами жизни; простое «превосходство» переросло в гегемонию.

Разделение сословий на «низшие» и «высшие» бытовало еще задолго до начала эпохи Нового времени. Это относилось и к соответствующим формам жизни. Однако сословия считались автономными образованиями, и прямой контакт между ними старались не поощрять, а предотвращать - всякое сословие имело право на существование, право оставаться таким, каково оно есть; его воспроизводство зависело только от него самого. Поэтому «превосходство» одного сословия над другим (и соответствующей формы жизни) было сравнительной категорией и отнюдь не предполагало, будто «высшее» сословие выполняет некую определенную задачу по отношению к другим формам жизни. Но идея подобной задачи составляет суть такого, характерного исключительно для Нового времени, понятия, как «гегемония» - то есть особая роль «высшей» формы жизни и ее представителей, являющихся учителями нравственности, миссионерами и образцами для всех остальных.

Универсалистские устремления государства Нового времени неизбежно повлекли за собой дальнейшее ослабление локальных механизмов воспроизводства ранее автономных форм жизни; центральной власти, склонной к унифицированным административным практикам, такие механизмы представлялись всего лишь помехами на пути к задуманному ею типу общества. Соответственно различия между разными формами жизни стали пониматься по-новому - как активное взаимодействие. Простонародные, локально-специфические формы жизни отныне, под углом универсалистских устремлений, трактовались как ретроградство и отсталость, как пережитки иного общественного строя, от которых нужно избавляться; как несовершенные, незрелые фазы всеобщего развития в сторону «истинной» и универсальной формы жизни, образцом коей является элита-гегемон; как основанные на суевериях или заблуждениях, подвластные страстям, одержимые животными инстинктами и вообще противящиеся облагораживающему влиянию того строя, который подлинно достоин человека, - вскоре названного «просвещенным строем». Благодаря этому переосмыслению элита впервые начала совмещать свою традиционную роль коллективного правителя с новой - ролью коллективного учителя. Отныне пестрота форм жизни превратилась во временное явление, преходящую фазу, с которой нужно распрощаться, если цель - унифицированное человечество.

Новый характер взаимоотношений между формами жизни внутри общества - общества, властителем которого объявило себя абсолютистское государство, - стал образцом для пересмотра отношений между формами жизни вообще. Как только активная миссионерская позиция выплеснулась за пределы породившего ее общества, она провозгласила, что иные формы жизни следует расценивать как замшелые окаменелости или каким-либо иным образом искусственно задержанные стадии развития человечества. Подобным, специально выделенным, аспектам жизни человечества, которые стремилось изменить или невольно изменяло молодое абсолютистское государство, был присвоен особый статус: поскольку люди собирались их переделать, отныне следовало считать, будто люди же их и создали изначально. Теперь этим аспектам приписывались такие отличительные свойства, как пластичность, мимолетность, недолговечность, - а главное, податливость к целенаправленному регулированию. Относительная неполноценность чужих форм жизни интерпретировалась, соответственно, как результат неправильного регулирования, а ответственность за причиненный вред возлагалась на местные аналоги арбитражной власти. Вообще говоря, вердикты о неполноценности иных форм жизни, а также спектр аспектов, оцениваемых как неполноценные, зависели от устремлений арбитражной власти - их масштаба и наличия соответствующих административных умений.