Культура как идеология интеллектуалов (стр. 4 )

Это интеллектуальное отражение кажущейся бесконечности власти стало, несомненно, главной особенностью того чисто западноевропейского менталитета, который принято называть «духом Нового времени». Под термином «Новое время»## я подразумеваю здесь некий способ видения мира, а не сам мир (встречается и такая ошибочная трактовка этого слова); универсализм этого мировосприятия, в силу специфики его локальных истоков, сам собой предполагался, а его локальность, наоборот, замалчивалась. Ключевой чертой Нового времени была его склонность релятивизировать своих (былых и нынешних) противников, а потому бороться с релятивностью как таковой, считая ее палкой в колесе прогресса, бесом, которого нужно изгнать, болезнью, которую следует вылечить.

Дух Нового времени вдохновлял людей на неустанные, хотя и не увенчавшиеся в итоге успехом попытки нащупать обязательные для всех, неопровержимо-верные ответы на вопросы об истине, здравом смысле и вкусе. Задним умом очень легко говорить о безуспешности или даже неправомерности подобных исканий. Однако для идеологии культуры в ее «законодательной», оптимистичной и дерзкой фазе важна была не столько успешность предприятия, сколько возможность его продолжать, вбирая в себя без непоправимого вреда для текущего дискурса одну помеху за другой. Необыкновенно твердая целеустремленность, столь характерная для менталитета Нового времени, основывалась на непоколебимой вере в то, что история и непобедимый разум работают на него, а конечная победа не просто достижима в принципе, но и предрешена заранее всей логикой событий. Эта вера находила себе неопровержимое подтверждение в социальной, экономической и политической реальности. Парадоксально, но факт: при всей борьбе Нового времени с компромиссами прагматиков, в итоге именно прагматичный аргумент -- все более очевидное превосходство западной мысли и формы жизни - укреплял надежду на то, что отыщется решающее доказательство общечеловеческой ценности западной науки, морали и эстетики; или, по крайней мере, тех высоких концепций, в которые они превратились в результате интеллектуальной дистилляции.

Убежденность философов в своей правоте имела другую сторону - самоуверенность культуры. Без нее миссионерский пыл Европы - эта печально известная сторона колониального периода Нового времени - не был бы пронизан такой бездумной и упрямой решимостью. Полная, без купюр история беспощадного подавления властями специфически-локальных и специфически-классовых форм жизни в собственных странах пока еще не написана, хотя в последние годы всплыло много надолго забытых альтернативных нарративов. Искоренение местной и классовой автономии осуществлялось настойчиво и непоколебимо под знаменем объективного превосходства неких культурных ценностей, восставших против полузвериных, ошибочных, отсталых или суеверных образов жизни и мыслей. И вновь кажущаяся необратимость борьбы за власть в период раннего Нового времени, внешняя непреложность структуры господства над социумом и всей планетой становились истинно-надкультурными, квазиорганичными аргументами в защиту непреклонной самоотверженности крестоносцев от культуры. Здесь не было места метаниям, колебаниям, угрызениям совести.

Убежденность в объективном превосходстве общественного устройства, сформировавшегося на северо-западной оконечности европейского полуострова, в контексте европейской политики не была узкоместнической. Она сплачивала интеллектуалов вне зависимости от их политических позиций или декларируемой преданности какому-либо классу. Идеология культуры была общей, как и лежащий в ее основе тезис «мир человека изначально человеком и создан», как убеждение, что настало время перейти к сознательному, разумному созиданию этого мира, а ключ к этому созиданию - в устройстве современного общества. Слегка огрубляя нашу мысль, скажем, что самоотождествление интеллектуалов с тем, что они озвучивали как «идеалы западного мира», могло оставаться (и действительно оставалось) непоколебимым до тех пор, пока казалась реальной надежда на то, что общественно-политический строй Западной Европы будет приветствовать основанные на знании (то есть «разумные») общественно-политические проекты. На эту надежду обрушивалось много ударов, пока она наконец не рухнула под весом накопившихся доказательств обратного; изредка она возвращалась к жизни, но всегда ненадолго, и эти проблески не могли замаскировать ее медленного, мучительного умирания.

Есть все основания считать, что первопричиной постепенного кризиса уверенности в себе, поразившего эпоху Нового времени, стало, в сущности, медленное, но неуклонное охлаждение отношений между интеллектуалами как коллективным хранителем ценностей общества, с одной стороны, и государством Нового времени, с другой. Подобно Марксу, посчитавшему, будто последняя отчаянная попытка вчерашних свободных производителей остановить паровой каток индустриализации -- это не что иное, как продромальный симптом скорого антикапиталистического выступления промышленных рабочих, философы оптимистической, полной надежд эпохи Просвещения приняли тоску молодого государства Нового времени по наставникам и узаконенности за предвестие грядущего царства разума. Обе ошибки в итоге обернулись колоссальным разочарованием. Социалисты-постмарксисты и интеллектуалы-«постпросветители» до сих пор испытывают шок от того, что мир не желает подстраиваться под ту модель, в духе которой они первоначально формулировали свою роль и функции. Не желая признавать свою ошибку, они предпочитают объяснять разрыв между теорией и практикой тем, что мир не сдержал своих обещаний, свернул не на ту дорогу или каким-либо иным образом не сумел реализовать свой потенциал.

Государство раннего Нового времени было вполне искренне готово внимать наставлениям интеллектуалов. Территория, на которую собиралось вторгнуться это государство, во всех практических отношениях была нехоженой землей, неисследованным «белым пятном». Перед лицом полной неизвестности капитану остается полагаться только на верность команды. Чтобы отвратить команду от прежних сеньоров и заставить ее переключиться на верность новым, требовалась, во-первых, мобилизация: распространение идей, разом дискредитирующих старые верования и доказующих верность новых; и, во-вторых, новые профессиональные умения, необходимые для осуществления грандиозного проекта по массовому обращению людей в новую веру. Интеллектуалы вызвались обеспечить и то, и другое, и потому стало казаться, будто государству без них не выжить. Кроме того, ввиду своей зависимости государство казалось сговорчивым, благодарным объектом легитимации, осуществляемой интеллектуалами.

Однако зависимость просуществовала недолго. Разработанные государством Нового времени политические технологии вскоре начали сужать необходимость в легитимационных услугах интеллектуалов или низводить последних до роли подчиненных, тем самым выворачивая первоначальные отношения зависимости наизнанку.

Для воспроизводства общественного строя все активнее применялся метод двойного воздействия, сочетавший обольщение с тотальным надзором### (причем пропорция этих средств постепенно менялась в пользу первого). Чем действеннее становился этот метод, тем более уменьшалось значение легитимации. В окончательно сформировавшемся государстве Нового времени эффективность государственной власти и, в еще большей степени, ее успехи в воспроизводстве строя могут сохраняться на стабильном уровне и повышаться вне зависимости от того, насколько масштабно и глубоко общество привержено «господствующим ценностям» - или вообще каким бы то ни было ценностям. «Легальная рациональность», упомянутая Вебером[9] в числе известных истории типов легитимного порядка, на деле возвестила смертный приговор эпохе легитимации; словно стараясь специально это подчеркнуть, она противопоставила себя «ценностной рациональности» и провозгласила нынешнюю свободу государства от идеологии - читай, от тех, кто идеологию сочиняет. Последние пытались утешиться, изображая разжалование легитимации как «кризис легитимности», безосновательно надеясь, что презрение к легитимации когда-нибудь выйдет государству боком.

Однако, прежде чем заявить, что новая политическая технология обернулась «выселением» интеллектуалов и экспроприацией их потребностей, нужно сделать две важные оговорки.

Во-первых, превращение «законодательной» роли из главной в маловажную не повлекло за собой материальных лишений. В реальности дело обстояло ровно наоборот. «Интеллектуалы широкого профиля» былых времен породили многочисленные, по сей день растущие и разветвляющиеся на все новые направления профессии «образованных людей», приносящие высокий доход и - по любым меркам - привилегированный социальный статус. Неуспех в борьбе за власть был компенсирован, так сказать, в другой валюте - в форме материальных благ. При всем своем снисходительном презрении (или порой враждебности) к «законодательным» устремлениям интеллектуалов, государство Нового времени повелевает беспрецедентно разросшимся классом «экспертов» - а это чисто «нововременное» явление, широкомасштабная трансформация тайного знания, дела меньшинства в чиновничью власть. Как бы сильно их роль ни отличалась от той, которую философы Просвещения воображали себе и стремились играть на практике, эксперты и впрямь сделались необходимой составляющей «репродуктивного механизма» строя. Технологии обольщения и тотального надзора оказались особенно плодотворными в качестве питомника день ото дня обновляющихся и все более многочисленных сословий экспертов и областей экспертной деятельности. Среди технологий, предполагающих интенсивную деятельность экспертов, можно с первого взгляда выделить ряд жизненно важных для тотального надзора. Это слежка, «коррекция», надзор за социальной сферой, «медикаментализация» или «психиатризация», а также обслуживание судебной/пенитенциарной системы в целом; кроме того, многие профессии возникают и становятся престижными вследствие того, что сферы искусственного создания потребностей и индустрии развлечений обретают все большее значение как важнейшая система контроля над обществом. Есть также много других «дружественных экспертам» сфер, которые, хоть и не столь очевидно, также связаны с современными технологиями господства. Приведем лишь один пример: современные вооружения, гипотетически предназначенные для применения против внешнего врага в каком-то неопределенном будущем, в настоящем служат мощнейшим рычагом, который делает государство недосягаемым для эффективного политического контроля (и тем самым укрепляет его независимость от дискурса легитимации).