Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный" (стр. 2 )

В местечке Ford-de-France он стал неоспоримым мастером слова, не по велению какой-нибудь народной власти или культурно-просветительской работы (это - единственное место, где ещё приветствуется устное творчество), но по плавному, непрерывному течению его мыслей и его внутреннему чувству слова. Так говорил он! На рыбном рынке, где он знал буквально всех и каждого, он говорил на каждом шагу и с каждым, с каждой корзинкой и о каждом сорте рыбы. А если он встречал какую-нибудь ничем не занятую кумушку с языком без костей - какой тогда был шквал пустой болтовни! В бильярдном зале маленького французского городка Croix-Mission, по пятницам на мясном рынке, в ожидании привоза говядины, во внутреннем дворике собора после мессы, на стадионе Louis-Achille, в то время, как мы раздражены и готовы были бы «убить» судью, Солибо говорил, не замолкая, он говорил во время народных гуляний, говорил на манежах и ещё больше - на праздниках. Но он не был беглецом из психиатрической больницы, из тех ненормальных, чья речь с трудом, прерывисто брызжет, словно сок из давящегося винограда для молодого сладкого вина. В Chez Chinotte, в этом святилище пунша, где собирались, чтобы послушать его тогда, когда он был молод и на его висках не было ещё ни единого седого волоска, и глаза его ещё не покраснели от водки из тростникового сахара (только лишь первое жёлтое пятнышко коснулось их белка), именно тогда люди с трепетом ожидали в тишине начала его монолога. Именно это выражает и характеризует Мастера.

Я хотел бы для него произнести речь, свойственную ему: вписанную в простую жизнь и более возвышенную, чем любая другая жизнь. Однако полиция, всё кружась вокруг его мёртвого тела, объясняла его смерть, не иначе, как тайну, покрытую мраком: несправедливость, унижение, презрение. Полиция воспользовалась абсурдом власти и силы: террор и безумие. Словно что-то пронизывает душу, как выпитое белое вино, мне остаётся только быть свидетелем этого ужасного происшествия... и, стоя здесь, среди вас, владея речью моей, как высокочтимое Божество, эта утрата заглушает звуки ночного тамбура и молитв, когда негры Гваделупы надевают белые маски, в память о смерти. Но, друзья мои, увы, перед этими полицейскими стоит держать язык за зубами, также полагает и философ Рене Менил в своем писании, что именно саркастическим смехом эпоха мстит за тех, которые поздно выходят на подмостки театра мира сего, и, в надежде, отстраняется от них раньше, чем они умрут.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо: «Солибо Великолепный»

Во время вечернего карнавала в Fort-de-France, между Прощенным Воскресеньем и Пепельной средой, рассказчик Солибо Великолепный, подавившись словом, вскрикивая: «Дурак, да! ...», умер. Его слушатели, видя в этом только призыв к ответу, почувствовали себя обязанными сказать: «Дурак, нет!..».  Эта предначертанная судьба, о которой я хочу вам сейчас рассказать, имела место в неопределенный день, поскольку время не имеет здесь никакого значения.

Но сначала, о! друзья мои, прежде, чем говорить о чудовищном измышлении, соблаговолите оказать милость: представьте себе Солибо Великолепного, только, во весть его рост, в самом лучшем его состоянии. Эта речь произносится лишь час спустя после его смерти - печально, да! - и даже не во время чтения ночного псалтыря у гроба покойника с благовонными душистыми травами. Представив это дело как криминал, полиция подобрала Солибо, будто бы речь шла о бытовом мусоре, а судмедэкспертиза, при вскрытии трупа, расчленила его на мелкие части. Раздробили кость его головы, чтобы раскрыть тайну его смерти в его сером мозговом веществе. Вскрыли его грудь, разрезали его легкие и его сердце. Кровь вытекла в белые стеклянные трубки, и из его распоротого желудка вырвался горячий воздух, как будто из пасти акулы. Когда  Сидониза вновь увидела его, так плохо зашитого, будто юбка нищенки «…О, боже!». Как передать эту печаль словами, может ли хоть одна храбрая женщина позволить себе залиться слезами?... Вот почему, мои друзья, раньше, чем я произнесу речь, я призываю вас быть милосердными: представьте себе Солибо, в самые лучшие дни его жизни, всегда мужественным, с бурлящей кровью, с телом, попавшим, словно росток акации, в горшок с жидкой, засасывающей грязью. Поскольку, если при его жизни, он был загадкой, сейчас дело обстоит гораздо хуже: Солибо существует только лишь в мозаике воспоминаний (как об этом заметил, вне протокола, главный инспектор) и его сказки, его загадки, его шутки о жизни и о смерти растворены в сознании, слишком часто замутненном и опьяненном.

На земле  Fort – de - France он стал неоспоримым мастером слова, не по приказу какой-либо народной или культурно-просветительской власти (единственное место, где еще приветствуется устное творчество), но по его чувству к слову, по его способности быстро формулировать речь. Он говорил, вот и все! На рыбном рынке, где буквально знал всех, он говорил постоянно, он говорил с каждым, с каждой корзиной и о каждом сорте рыбы. Если он там, на рынке, встречал кумушку «с языком без костей», ничем незаметную бездельницу, какой поток пустой болтовни!… В бильярдном зале местечка Croix-Mission, на пятничном мясном рынке, в ожидании привоза говядины, во внутреннем дворе собора после поклонения, на стадионе Louis-Achille, где  могли бы и «убить» судью, Солибо говорил, он говорил во время народных ярмарочных гуляний, он говорил на манежах, еще больше - во время праздников. Но он не был беглецом из психиатрической больницы, из тех ненормальных, у которых прерывается речь также, как давится виноград для сладкого вина. В местечко Chinotte, святилище пунша, приходили, чтобы послушать его, тогда, когда он был молод и на висках его не было ни одного седого волоска, и от водки из тростникового сахара еще не покраснели его глаза (и только первое желтое  пятнышко коснулось его белка) и, когда собравшиеся ожидали в молчании его речь, все это и есть именно то, что характеризует и означает слово «Мастер». 

Я хотел бы сказать речь, достойную его: описать его жизнь как простую и более возвышенную, чем любая другая жизнь. Но, вокруг его трупа, полиция повернула факты таким образом, будто его смерть была покрыта мраком: несправедливость, унижение, презрение. Она привлекла абсурдность власти и силы: террор и безумие. Мне, уязвленному до глубины души, остается только свидетельствовать об этом, стоя здесь, среди вас, владея словом моим, как высокочтимая персона - эта потеря снижает эффект ночного барабана и молитв, когда негры Гваделупы красятся в белый цвет, вспоминая о смерти. Но, друзья мои, увы! Перед этими полицейскими, держите язык за зубами, так как, также размышляет об этом философ,  Рене Менил,  в своей летописи: «именно сарказмом эпоха мстит за тех, которые поздно становятся известными,  и, в надежде, отдаляется от них, перед их реальной смертью.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо Солибо Великолепный

В течение одной карнавальной вечеринки в Форт-де-Франс, между Прощеным воскресеньем и Пепельной средой, бухгалтер Солибо Великолепный умер на полуслове, выкрикнув: ахха!... Его публика заметила лишь зов, голос, который крикнул и должен был повторить: ахххи!.. Не важно, в какую дату судьба пожала свой урожай, ведь здесь время не привязано ни к какому календарю.

Но сначала, о, друзья, перед тем, как подумать об этой жестокости, сделайте милость: представляйте себе Солибо Великолепного лишь в вертикальном положении, в его самые прекрасные дни. Это слово дается не иначе, как перед самым часом его смерти – печаль, ах! – и даже не в оговоренный час бдения над его телом, надушенным благовонными травами. Воображая себе преступление, полиция подобрала его, как будто бы речь шла о грязи этой жизни, и официальная медицина вскрыла его, разделив на мелкие куски. Были разрезаны кости его черепа, чтобы добиться разгадки тайны его смерти в самом расцвете мысли. Ему разрезали грудь, разрезали легкие и его сердце. Его кровь разлили в колбы из белого стекла, а из его вскрытого желудка взяли его последнюю акулу под томатами. Когда Сидониз увидала его снова, зашитого так же плохо, как и юбка нищенки,… Бог ты мой! как выразить эту грусть, от которой ни один храбрец не сможет не вытереть своих очей?... Вот почему, о, друзья, перед моим повествованием я прошу об одной милости: представьте себе Солибо в его лучшие дни, всегда бодрствующего, с текущей в жилах кровью, с телом, посаженным в эту жизнь, будто опора акации в опасном иле. Потому что, если своим существованием он был загадкой, то сейчас все еще хуже: он существует (как заметил принципиальный инспектор в ходе осмотра), он существует лишь в мозаике воспоминаний и его сказках, его загадках, его шутках о жизни и о смерти, и все это растворилось в опьяненных сознаниях.

На земле Форт-де-Франс он стал несомненным Мэтром слова, не по указу какого-нибудь народного авторитета или по причине культурного действа (такие происходят во время празднования устного экзамена), но только потому, что у него был вкус, чувство слога без всяких сомнений. Он говорил, вот и все. На рыбных рынках, где он знал всех, он говорил на каждом шагу, он разговаривал со всяким, о каждой корзинке и о каждой рыбке. Если он встречал свободную кумушку, бесполезную и дурную на язык, мама! какой всплеск болтовни! В биллиардной Круа-Мисьон, в пятницу на мясном рынке, в ожидании прибытия говядины, во внутреннем дворике церкви, после поклонения Пречистой Деве, на стадионе Луи-Ашиль, между тем как мы были готовы разорвать на части арбитра, Солибо говорил, он говорил без остановки, он говорил на ярмарках, он выступал на манежах, а еще – на праздниках. Но это не был беглец из психиатрической больницы, нарушитель порядка, который потрясает словами, как делаем это мы, когда боремся друг с другом. «У Шинот», в этом храме пунша, собирались, чтобы его послушать, в то время как ни один старик не жил в те времена, а тростниковая водка не придавала глазам красный цвет (лишь ее первый грязно-желтый оттенок затрагивал их белизну) когда он открывал свой рот в полнейшей тишине: здесь это был сигнал посвящения в Мэтры.

Я хотел бы для него слова, которого он заслуживал: слова, вписанного в простую жизнь и более возвышенного, чем вся жизнь. Но, окружив его мертвое тело, полиция раскрыла непонятную смерть: несправедливость, унижение, презрение. Она привела абсурдные доказательства власти и силы: террор и глупость. Рана в самую душу, мне больше ничего не остается, как это засвидетельствовать, устроившись между вами, управляя словом, как Почитаемый; эта потерянная ночь барабана и молитв, которую темнокожие люди Гваделупы сделали бессонной, вспоминая о смерти. Но, друзья мои! перед этими полицейскими, уклоняющимися от работы, также есть мысль Рене Мниля[1] в записи; эпоха мстит горьким смехом тем, кто заполняет сцену с опозданием, и расстается с ними в надежде, перед их настоящей смертью.