Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный" (стр. 3 )

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо «Солибо Великолепный»

В течение вечера карнавала в Форт-де-Франс, между Жирным воскресеньем и Пепельной средой первым днем Пасхального поста, рассказчик, рассказчик Солибо Великолепный умер от одного слова, воскликнув: его убили! аудитория, только видящая там, призыв к голосованию должна была ответить: убийство да! этот урожай судьбы, о котором я вам собираюсь рассказать, имел место в одной из дат поскольку, здесь время не подписывает никакого календаря.

Но сначала, о друзья мои, до жестокости, окажите мне любезность: представьте Солибо Великолепного только в зените его самых прекрасных дней. Эта речь дается только после смертного часа — грусть во мне! — и даже не в условиях ночного бдения, возле умершего тела, ароматизированном в хороших травах. Представляя преступление, полиция его подобрала, как если бы шла речь об отбросе жизни, и судебная медицина сделала его вскрытие по кусочкам. Судебные медики разрезали лобную кость, чтобы найти причину его смерти в мозговом веществе. Они разрезали его грудь, разрезали его легкие и сердце. Его кровь струилась по белым стеклянным трубкам, и, из его открытого желудка, они изъяли последнюю улику. Когда Сидониз его снова увидит, также плохо перешитого, как нижняя юбка нищенки! Как сказать об этой грусти, которой никто не пренебрегает, и которая не может позволить закрыть его глаза? поэтому, о друзья, до моего слова я прошу милости: представьте, Солибо Великолепного только в зените его самых прекрасных дней, всегда в мужестве, с кровью, которая ударяет в голову, и тело, посаженное, словно столб акации в опасной осадок жизни. Так как, если при своей жизни он был загадка, сегодня это намного худшее: не существует (как если бы это заметит главный инспектор за анкетой) что в мозаике воспоминаний, и его сказки, его загадки, его шутки жизни и смерть, растворились зачастую в слишком опьяненных сознаниях.

На земле в Форт-де-Франс, он стал неоспоримым адвокатом слова, не по постановлению какой-то фольклорной власти или культурно-просветительской работы (единственные места, где еще воспевают сказанное), но через вкус слова, через выступление в точь в точь. Вот он говорил. На рыбном рынке, где он знал все, он говорил на каждом шагу, он говорил каждому, каждой корзине и каждой рыбе. Если он там встречал безумную кумушку на языке, доступном и бесполезном! какой шквал бла-бла. В бильярде миссии - Креста, в пятницу на мясном рынке на привозе говядины, на площадке собора после набожности, на стадионе Луи-Ахиллеса, в то время как мы убивали судью, Солибо говорил, он говорил без остановки, он говорил на ярмарках с гуляньем, он говорил в манежах, и еще больше на праздниках. Но он не был беглецом психиатрической больницы, но эти безнравственные существа, которые сотрясают словом, как будто сражаются с красавицей. К алтарю сильного удара Шинот, они собирались, чтобы его слушать, в то время, как ни один седой волос не шевелился на его висках, и тросниковая водка не покраснела даже еще в его глазах (только первый грязно-желтый коснулся белого) что молчание принимало открытие его рта: здесь, именно на это обращает внимание и посвящает хозяин.

Я хотел бы для него достойные слова: записанные в простую и более высокую жизнь, чем любую жизнь. Но, вокруг ее трупа, полиция развернула мрачную смерть: несправедливость, унижение, промахи. Она привела абсурд власти и силы: ужас и сумасшествие. Получивший удар в душу, мне остается, только об этом свидетельствуя, там поднятому среди вас, держа в руках мое слово как Высокочтимое, эту потерянную ночь барабанов и просьб, которые негры Гваделупы белили в память о смерти. Но, друзья! перед этими полицейскими сохраните зубы в временном затишье, ибо, таким образом, об этом думает Рене Мениль в письменном документе, именно через горький смех эпоха отомстит за тех, кто поздно заваливает сцену, и отрывается от них, в надежде, до их реальной смерти.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо «Солибо Великолепный».

В ходе одного из карнавальных вечеров в Форт-де-Франс, между Жирным воскресеньем и средой Покаяния, сказочник Солибо Великолепный умер, подавившись словом. Он вскрикнул:

- Кртошка, соль…

Зрители посчитали это призывом, на который необходимо ответить:

- Да, картошка!...

Этот судьбоносный сбор урожая, о котором я вам расскажу, случился в день абсолютно незнаменательный, ибо здесь время не играет никакой роли.

Но до того, как свершилось это злодеяние, шестеро друзей оказали мне любезность. Они договорились представлять Солибо Великолепного крепко стоящим на ногах и только в его лучшие дни. Слово было дано не во время ночного бдения перед телом Солибо, пахнущим травами, но лишь через час после его смерти.

Поскольку Солибо был замешан в преступлении, полиция его вынесла так, как будто бы речь шла об отбросе общества, а судебная медицина скрупулёзно вскрыла его труп. Они срезали верхушку черепа, чтобы разгадать причину смерти в жидкой каше мозгов. Они раскрыли грудную клетку, изрезали легкие и сердце. Они слили кровь в пробирки из белого стекла, а из разверзнутого желудка извлекли его последнее туффе из акулы.

Когда Солибо, зашитого так же плохо, как подьюбник нищеты, увидел Сидони... Ба! Как выразить эту печаль, которой ни один храбрец не позволит поселиться во взгляде?... Вот почему после моей речи я попросил шестерку друзей об одолжении – представлять Солибо в лучшие его дни. Всегда доблестного Солибо, с кровью, бегущей по венам, с туловищем, крепко вросшим в жизнь, слово ствол акации в опасную трясину.

И если при жизни он был загадкой, сегодня все было гораздо хуже: он существовал (как подметил главный инспектор, выйдя за рамки расследования) только в мозаике воспоминаний, и его истории, загадки, шутки на тему жизни и смерти растворились в сознаниях, большую часть времени затуманенных алкоголем.

На земле Форт-де-Франс он стал Мастером неотразимого слова не указом какого-нибудь народного органа власти или из-за культурной акции (единственных местах, где еще популярно устное творчество), но благодаря его вкусу слова, его речи «без запятых». Он просто говорил. На рыбном рынке, где он знал всех без исключения, он говорил на каждом шагу, со всяким прохожим, со всякой корзиной и по поводу каждой рыбы. Если он встречал здесь сплетницу, помешанную на болтовне, свободную и неприкаянную, мамочки! Какой обрушивался шквал болтовни… На бильярде Святого представительства, по пятницам у мясника, когда прибывала партия говядины, во внутреннем дворике собора после молитвы, на стадионе Людовига-Ахиллеса, в то время как мы поносили судью, Солибо говорил и говорил без остановки. Он говорил о ярмарках, каруселях и более всего о праздниках. Но он не был беглецом из психиатрической больницы, из жилища этих ненормальных, которые попусту сотрясали словами воздух, будто боролись с тишиной.

У Шинотт, в этом храме пунша, собирались, чтобы его послушать в те времена, когда седые волосы еще не покрывали его виски, и тафия не окрасила его глаза в красный (только первые признаки желтизны затронули его белки), в то время как тишина заполняла его рот. Здесь это было тем, что обозначает и увековечивает Мастера.

Я хотел произнести для него ему по размеру: вписанную в обычную жизнь и гораздо выше, чем любая жизнь. Но, вокруг его тела полиция развернула покров мрачной смерти: несправедливость, унижение, презрение. Она вызвала нелепости власти и могущества: страх и безумие. Пораженному до глубины души, мне оставалось только свидетельствовать, стоя там, среди вас, умело орудуя моим словом в Почитании, в этой потерянной ночи барабанов и молитв, во время которой негры Гваделупы очищаются в воспоминаниях о мертвеце. Но, друзья! Перед такими полицейскими поберегите оскал до лучших времен. Согласно мыслям Рене Мениля*, изложенным в письме, горьким смехом эпоха мстит за тех, кто поздно занимает сцену, и расстается с ними до их настоящей смерти, храня надежду.

* Здесь: философ.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо «Солибо Великолепный»

На одном вечере во время карнавала в Фор-де-Франс, между Жирным воскресеньем и Пепельной средой, рассказчик Солибо Великолепный умер, оборвавшись на полуслове и вскричав: «Патат’са!»… Его слушатели увидели в этом призыв подать голос и сочли должным отозваться: «Патат’си!»… Неважно, в какой именно день имела место превратность судьбы, о которой я сейчас расскажу, потому что время здесь не следит за календарями.

Но сначала, пока дело не дошло до ужасного, о друзья мои, окажите одну услугу: представляйте Солибо Великолепного только стоящим на ногах, в его лучшие дни. Эти слова произносятся только после его смерти – увы! – и даже не во время ночных бдений у его пропитанного душистыми травами тела. Подозревая преступление, полиция подобрала его тело, будто какие-то отбросы, и судебные медики по кусочкам произвели вскрытие. Ему вскрыли череп, чтобы разгадать тайну его кончины по массе из мозгов. Ему вскрыли грудь, вскрыли легкие и сердце. Его кровь перелили в белые стеклянные пробирки, а из его вскрытого желудка вытащили последнее в его жизни жаркое из акулы. Когда Сидониз увидит его, зашитого так же скверно, как юбка беднячки… ох! как назвать ту печаль, которой ни одна храбрая женщина не позволит наводнить свои глаза?.. Поэтому, о друзья мои, перед своей речью я прошу об услуге: представляйте Солибо в его лучшие дни, всегда исполненным доблести, с циркулирующей кровью, когда его тело было погружено в жизнь, словно столб из древесины акации, врытый в зловещую грязь. Ибо, если он и при жизни был загадкой, то сейчас все гораздо хуже: он существует (как заметит вне рамок следствия старший инспектор полиции) только в мозаике из воспоминаний, и его сказки, его загадки, его шутки о жизни и смерти растворились в умах, слишком часто полных хмеля.

На земле Фор-де-Франс он стал неоспоримым Мастером речей, не по указу какого-нибудь народного органа власти и не в рамках культурно-просветительской работы (только там еще чтят устную речь), а из-за своей любви к словам, к речам без запятых. Он говорил, вот и все. На рыбном рынке, где он знал всех, он говорил на каждом шагу, говорил с каждым, с каждой корзиной и о каждой рыбе. Если он встречал кумушку, бойкую на язык и незанятую, мамочки! какой поднимался шквал болтовни… В бильярдной Круа-Мисьон, на мясном рынке по пятницам во время привоза говядины, во внутреннем дворике собора после службы, на стадионе Луи-Ашиль, пока мы убивали судью, Солибо говорил, говорил без умолку, он говорил на ярмарках, на скачках и еще больше на праздниках. Но он не сбежал из психиатрической лечебницы, он был не из тех неуравновешенных, что рассыпают слова, словно бисер. В кабачке « У Шинотт», в этой священной обители пунша, люди собирались, чтобы его послушать; в то время, когда на его висках не было ни одного седого волоса и даже тростниковая водка еще не заставила его глаза покраснеть (только белки уже был тронуты грязновато-желтым), его открытый рот встречался тишиной: именно так узнается Мастер.