Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный" (стр. 1 )

№ 52.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный"

Во время вечеринки по случаю карнавала в Фор-де-Франс, между "Жирным воскресеньем" и Средой покаяния, рассказчик Солибо Великолепный погиб: ему перерезали горло, он едва успел воскликнуть: "Соленая карто..." Его слушатели, услышав в этих словах лишь призыв, сочли своим долгом хором ответить: Картошка, да!… Сей финальный аккорд судьбы, о котором я вам расскажу, был сыгран в день ничем не примечательный, поскольку ход времени здесь не отмечается ни в одном календаре.

Но вначале, 6 друзей, до всего этого варварства, окажите услугу: представьте Солибо только в вертикальном положении, в самые прекрасные дни его жизни. Это слово произносится лишь после его смерти — какая печаль! — и даже не во время бдения у его тела, благоухающего ароматическими травами. Подозревая преступление, полиция подобрала его, словно мусор у обочины жизни. Во время судебно-медицинской экспертизы вскрыли и исследовали каждый кусочек тела Солибо. Ему разрезали кость черепа, чтобы разгадать тайну его смерти в его мозге. Ему разрезали грудину, легкие и сердце. Его кровь вытекла по трубочкам из белого стекла, а из его вскрытого желудка извлекли остатки его последней трапезы - тушеное мясо акулы. Когда он вновь предстанет перед глазами Сидонизы, так плохо заштопанный, словно нищенская нижняя юбка,… уфф! как сказать об этой печали, ведь ни одна женщина, даже самая сильная, не сможет сдержать слез?… Вот почему, 6 друзей, после моих слов я прошу об одолжении: представьте Солибо лишь в самые прекрасные дни его жизни, вечно мужественным, когда кровь его бурлит, а тело полно жизни, словно ствол акации, растущий вопреки всем невзгодам. При жизни он был загадкой, а сегодня и того хуже: он существует (как это отметит главный инспектор за рамками расследования) лишь в мозаике воспоминаний, а его сказки, его загадки, его шутки о жизни и смерти растворились в сознании, которое слишком часто было хмельным.

На земле в Фор-де-Франс он стал неоспоримым Мастером слова, не по указу какого-то начальника отдела фольклористики или культурно-просветительской работы (только там еще чтут ораторское искусство), но благодаря своей изысканной манере вести разговор, своей речи без запятых. Он говорил, вот и все. На рыбном рынке, где он знал всех, он говорил на каждом шагу, он говорил с каждым, с каждой корзинкой и о каждой рыбине. Если ему случалось встретить словоохотливую сплетницу, незанятую и бесполезную, мамочки мои! какой шквал бла-бла-бла… В бильярдной на Круа-Миссьон, в пятницу на мясном рынке, когда привозили говядину, на внутреннем дворике собора после обряда, на стадионе "Луи-Ашиль", пока мы кляли судью на чем свет стоит, Солибо все говорил и говорил, без остановки, он говорил на благотворительных ярмарках, на манежах, а еще больше он говорил на праздниках. Но он не был одним из тех психов, которые сбегают из сумасшедшего дома и несут околесицу. В священной обители пунша "Ше Шинотт" народ собирался, чтобы послушать его, и в то время как ни один седой волос не появился еще на его висках, а глаза его не покраснели от водки (одно только желтое пятно появилось на белке глаза), едва он открывал рот, как воцарялась тишина, что, несомненно, указывает на настоящего Мастера и закрепляет за ним это звание.

Я хотел бы для него достойного и подходящего слова: чтобы оно было вписано в простую жизнь, и чтобы оно было выше, чем сама жизнь. Однако, вокруг его трупа полиция развела историю с таинственной смертью : несправедливость, унижение, недоразумение. Она довела до абсурда свои действия и действия властей: ужас и сумасшествие. Я был задет до глубины души, и теперь мне не остается ничего, кроме как засвидетельствовать, стоя среди вас, применяя все мое красноречие, о той пропащей ночи под звуки молитвенных барабанов, которые негры Гваделупы выбелили, памятуя о смерти. Но, друзья, перед этими полицейскими улыбайтесь во весь рот, поскольку, как говорит Рене Менил* в одной книге, лишь с помощью горького смеха эпоха мстит тем, кто слишком задержался на сцене, и с надеждой расстается с ними еще до их реальной смерти.

* Здесь - философ.

№ 000.

LITTERA SCRIPTA – 2016. Перевод с французского языка.

Отрывок из романа Patrik Chamoiseau “ Солибо Великолепный ”

Во время карнавального вечера в Fort-de-France, между сытным воскресеньем и пепельной средой, рассказчик Солибо Великолепный умер, подавившись словом и вскрикнув: «Дурак! Да!..». Его слушатели, видя в этом только призыв к ответу, почувствовали себя обязанными опровергнуть его слова: «Дурак – нет!..». Эта смерть была предначертана судьбой, и я скажу вам, что ни время, ни место не имеют здесь никакого значения.

Но сначала, друзья мои, прежде чем начать это жестокое повествование, соблаговолите оказать мне милость: представьте себе Солибо Великолепного во весь рост, живым, в его самые счастливые дни. Этот монолог произносится спустя только час после его смерти – печаль, да! – и даже не вовремя панихиды над телом покойника, бальзамированном благовонными травами. Подумав, что это криминал, полиция подобрала его так, как если бы речь шла о бытовом мусоре, а судебно-медицинская экспертиза, при вскрытии трупа, разрезала его на мелкие части. Раздробили кость его головы, чтобы раскрыть тайну смерти в глубине его мягкого мозга. Вскрыли его грудь, разрезали его легкие и его сердце. Его кровь стекла по белым стеклянным трубкам и, из его раскрытого желудка вырвался горячий воздух, как из пасти акулы. Когда Сидониза вновь увидела его, так плохо зашитого, словно заштопанная юбка нищего… О, Боже! Эту печаль невозможно передать словами. Может ли хоть одна храбрая женщина позволить себе утонуть в слезах?... вот почему, мои друзья, до произнесения моей речи, я призываю вас к милосердию: представьте Солибо в самые лучшие дни его жизни, всегда мужественным, с горячей кровью, с телом, попавшим, словно росток акации, в горшок с жидкой, опасно засасывающей грязью. Поскольку в его жизни было много тайн, в данный момент, она не становится более ясной: он существует лишь в мозаике воспоминаний (как отметил главный инспектор, вне протокола) и его сказки, его загадки, его шутки о жизни и смерти, растворяются в сознании, часто опьяненном.

На земле Fort-de-France он стал неоспоримым Мастером слова, не по приказу какой-либо народной власти (это единственное место, где еще приветствуется устное творчество), а по его чувству слова, искусству мышления, быстрому формулированию речи. Он говорил, вот и все. На рыбном рынке, где он знал буквально всех, он говорил непрерывно, говорил с каждым, с каждой корзиной и о каждом виде рыбы. И если он там встречал куму, безумную на язык, ничем не занятую бездельницу, какой поток пустой болтовни… В бильярдном зале местечка Croix-Mission, по пятницам на мясном рынке, в ожидании привоза говядины, в маленьком крытом дворике собора, после молитвы, на стадионе Louis-Achille, в то время как мы раздражены и грозно кричим на судью, Солибо говорил беспрерывно, он говорил во время народных ярмарочных гуляний, на манежах и еще больше на праздниках. Но он не был беглецом из психиатрической клиники, представителем тех ненормальных, у которых дрожит несвязная речь, будто давится виноград для молодого вина. В Chez-Chinotte, святом место для пунша, собирались чтобы послушать его тогда, когда на его висках не было еще ни одного седого волоса, когда его глаза еще не покраснели от водки из тростникового сахара (и только первое желтое пятнышко коснулось его белка), и когда собравшиеся люди ожидали в молчании начала его речи. Именно это и характеризует Мастера слова.

Я хотел бы для него пожелать речь, свойственную именно ему: вписанную в простую жизнь и более возвышенную, чем любая жизнь. Но вокруг его трупа полиция запутала факты так, что связала его смерть с криминалом: Несправедливость! Унижение! Презрение! Она воспользовалась абсурдностью власти и силы: Террор и Безумие. Уязвленный в душе, стоя среди вас, здесь, мне остается только быть свидетелем этого события и, владея речью, как высокочтимая персона, рассказать об этой утрате, которая заглушает звуки ночного барабана и молитв, когда негры из Гваделупы, раскрашивают себя в белый цвет, в память о смерти. Но, друзья мои, увы! Перед этими полицейскими держите рот на замке. Также думает философ Rene Menil, который пишет в своем труде, что именно саркастическим смехом время мстит за тех, которые поздно становятся известными, и это время отдаляется от них раньше, чем они умрут.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо «Солибо Великолепный»

Во время вечернего карнавала в Ford-de-France, между Прощенным Воскресеньем и началом поста, сказочник Солибо Великолепный, подавившись словом и вскрикнув сдавленно: «Олух! Да!..», умер. Его аудитория почувствовала в этом призыв к возгласу и хотела ответить только: «Олух, нет!..». Произошло предначертание судьбы и сейчас я хочу поведать вам об этом событии. Что касается того, когда и где оно случилось – это не имеет никакого значения.

Однако, сначала, друзья мои, перед тем как перейти к повествованию о страшной жестокости, окажите мне любезность: представьте Солибо Великолепного живым, в его лучшие дни. Моя речь звучит всего лишь час спустя после его смерти – грустно – что не вовремя церковного ритуала над телом с благовонными травами. Вообразив криминал, полиция подобрала его, как если бы речь шла о каком-нибудь бытовом мусоре, а судебная медицинская экспертиза, при вскрытии трупа, разрезала его тело на мелкие кусочки. Они раздробили кость головы, чтобы постигнуть великое таинство – истину смерти в глубине его мозга. Они вскрыли его грудь, разрезали его лёгкие и сердце. Его кровь вытекла по стеклянным трубкам в белый сосуд, из его раскрытого желудка, словно из пасти акулы, вырвался горячий дух. А когда Сидониза вновь увидела его, он был зашит так плохо, будто юбка нищего… О, ужас! Эту печаль не передать словами, ни одна храбрая женщина не может позволить себе утонуть в собственных слезах! Вот почему, друзья, до произнесения моей речи, я взываю к вашему милосердию: представьте Солибо Великолепного в самые прекрасные дни его жизни, всегда мужественным, с кипящей кровью, с жизнью, посаженной в тело, словно росток акации в жидкую зыбучую грязь. Поскольку, если раньше его жизнь была тайной, то сейчас всё обстоит иначе: он существует только лишь в мозаике воспоминаний (как это заметил главный инспектор, вне официального протокола) и его сказки, тайны, шутки о жизни и смерти растворены в слишком часто замутнённом, опьяненном сознании.