Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный" (стр. 5 )

На земле  Fort – de - France он стал несомненным мастером слова, не по приказу народной или культурной власти (единственное место, где по-прежнему используется устное творчество), но по своим вкусовым качествам к слову, по его способности быстро формулировать речь. Он говорил, вот и все! На рыбном рынке, где буквально знал всех, он говорил постоянно, он говорил с каждым, с каждой корзиной и о каждой рыбе. Если он там, встречал сумасшедшую, с языком сплетен, доступную и бесполезную кумушку, какой поток пустой болтовни!… В бильярдной Croix-Mission, на пятничном мясном рынке, в ожидании привоза говядины, во внутреннем дворе собора после поклонения, на стадионе Louis-Achille, где  могли бы и «убить» судью, Солибо говорил, он говорил без остановки, он выступал на ярмарках, он говорил на манежах, еще больше - во время праздников. Но он не был беглецом из психиатрической больницы, из тех ненормальных, у которых прерывается речь также, как давится виноград для сладкого вина. В Chinotte, святилище пунша, собирались, чтобы послушать его, тогда, когда у него еще не было белых волос, и когда от рома еще не покраснели его глаза (и только первое желтое  пятнышко коснулось его белка) и, когда собравшиеся ожидали в молчании его речь, все это и есть именно то, что характеризует и означает слово «Мастер». 

Я хотел бы сказать речь, достойную его: описать его простую и более возвышенную, чем любую другую жизнь. Но, вокруг его тела, полиция повернула факты так, будто его смерть была покрыта мраком: несправедливость, унижение, презрение. Она привлекла нелепость власти и силы: террор и безумие. Мне, уязвленному до глубины души, остается только дать показания об этом, стоя здесь, среди вас, владея словом моим, как почтенная персона - эта потеря снижает эффект ночного барабана и молитв, когда негры Гваделупы красятся в белый цвет, вспоминая о смерти. Но, друзья мои, увы! Перед полицейскими, держите язык за зубами, так как, также думает об этом философ,  Рене Менил,  в своей летописи: «именно горьким смехом, время мстит за тех, которые поздно становятся известными,  и, в надежде, отдаляется от них, перед их реальной смертью.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо: «Солибо Великолепный»

Во время карнавала в Fort-de-France, между Прощенным Воскресеньем и первым днем поста, рассказчик Солибо Великолепный, подавившись словом, вскрикнул: «Дурак, да! ...»,умер. Его аудитория, услышала вызов в его голосе, чувствовала себя обязанной ответить: «Дурак, нет!..».  Это предначертание судьбы, о котором я хочу вам сейчас рассказать, где даты неуместны, поскольку время не подписывает никаких календарей.

Но сначала, о! друзья мои, прежде, чем начать говорить о жестокости, соблаговолите оказать милость: представьте себе Солибо Великолепного, и живого, и в расцвете его дней. Эта речь произносится только после часа его смерти - печально, да! - и даже не во время чтения ночного псалтыря у гроба покойника с благовонными травами. Вообразив преступление, полиция подняла его, как выброшенные отходы, а судмедэкспертиза, при вскрытии трупа, расчленила его на мелкие части. Вырезали кость из его головы ,чтобы найти тайну его смерти в его сером мозговом веществе. Произвели вскрытие грудной клетки, разрезали его легкие и его сердце. Его кровь слили в белые стеклянные трубки, а из вскрытого желудка вырвался последний вздох. Когда  Сидониза увидела его снова, так плохо сшитого, как юбка нищенки «…О, боже!». Как передать эту печаль, в которой ни одна храбрая женщина не может позволить себе, утопить ее в слезах?... Вот почему, друзья, перед тем как говорить, я прошу вашей милости: представьте себе Солибо, в своем расцвете сил, всегда доблестным, с кипящей кровью, словно тело, посаженное в жизнь, в горшок с жидкой опасной грязью. Ибо, если при его жизни, он был загадкой, сегодня намного хуже: он существовал (как об этом заметил, старший инспектор, вне анкеты) в мозаике воспоминаний и его сказки, его загадки, его шутки о жизни и о смерти растворились в слишком частом опьянение совести.

На земле  Fort – de - France он стал несомненным мастером слова, не по приказу народной или культурной власти (единственное место, где по-прежнему используется устное творчество), но по своим вкусовым качествам к слову, по его способности быстро формулировать речь. Он говорил, вот и все! На рыбном рынке, где буквально знал всех, он говорил постоянно, он говорил с каждым, с каждой корзиной и о каждой рыбе. Если он там, встречал сумасшедшую, с языком сплетен, доступную и бесполезную кумушку, какой поток пустой болтовни!… В бильярдной Croix-Mission, на пятничном мясном рынке, в ожидании привоза говядины, во внутреннем дворе собора после поклонения, на стадионе Louis-Achille, где  могли бы и «убить» судью, Солибо говорил, он говорил без остановки, он выступал на ярмарках, он говорил на манежах, еще больше - во время праздников. Но он не был беглецом из психиатрической больницы, из тех ненормальных, у которых прерывается речь также, как давится виноград для сладкого вина. В Chinotte, святилище пунша, собирались, чтобы послушать его, тогда, когда у него еще не было белых волос, и когда от рома еще не покраснели его глаза (и только первое желтое  пятнышко коснулось его белка) и, когда собравшиеся ожидали в молчании его речь, все это и есть именно то, что характеризует и означает слово «Мастер». 

Я хотел бы сказать речь, достойную его: описать его простую и более возвышенную, чем любую другую жизнь. Но, вокруг его тела, полиция повернула факты так, будто его смерть была покрыта мраком: несправедливость, унижение, презрение. Она привлекла нелепость власти и силы: террор и безумие. Мне, уязвленному до глубины души, остается только дать показания об этом, стоя здесь, среди вас, владея словом моим, как почтенная персона - эта потеря снижает эффект ночного барабана и молитв, когда негры Гваделупы красятся в белый цвет, вспоминая о смерти. Но, друзья мои, увы! Перед полицейскими, держите язык за зубами, так как, также думает об этом философ,  Рене Менил,  в своей летописи: «именно горьким смехом, время мстит за тех, которые поздно становятся известными,  и, в надежде, отдаляется от них, перед их реальной смертью.

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо «Солибо Великолепный»

Во время масленицы в Форт-де-Франс, между прощенным воскресеньем и первым днем поста, сказочник Солибо Великолепный умер, поперхнувшись от слов, вскрикнув: «Олух ли!..». Его слушатели, видящие в этом голосовой призыв, думали, что должны были откликнуться: «Олух, нет!..». Эта уготованная судьба, которую я вам собираюсь рассказать, произошла в незначимую дату, так как здесь время не обозначает каких-либо сроков.

Но вначале, о друзья, до всех ужасов, окажите милость: только представьте Солибо Великолепного еще живым, в свои наилучшие дни. Эта речь произносится только час спустя после его смерти — грусть, ми! — и, даже не на панихиде, рядом с его телом, бальзамированным душистыми травами. Представив дело, как преступление, полиция подобрала его, словно, если бы шла речь о бытовом мусоре и судмедэксперты провели аутопсию по частям. Вскрыли полость черепа головы, чтобы узнать тайну его смерти, и извлекли головной мозг. Разрезали грудную клетку, вырезали легкие и его сердце. Его кровь текла в белые стеклянные трубки и, из его желудка был изъят его последний вздох. Когда Сидониз вновь увидела его, так плохо зашитого, что исподница нищего... кошмар! как сформулировать эту безотрадность, когда ни одна смелая не может позволить утопить свою боль в слезах? Именно поэтому, о друзья, до моего рассказа, прошу о благосклонности: представьте Солибо в период своего расцвета, по-прежнему мужественного, в котором бурлит кровь, словно человек, чей организм процветает, как столб акаций в опасных отходах производства. Ибо, если при жизни, он был загадкой, сегодня — гораздо хуже: он существует (как заметил старший инспектор, по прошествии следствия), в мозаике воспоминаний, и его рассказы, его загадки, его шутки о жизни и смерти растворены внутри сознания, слишком часто опьяненном.

На берегу в Форт-де-Франс он стал неоспоримым Мастером слова, не по решению какой-нибудь народной власти или культурного воздействия (единственные места, где до сих пор он на слуху), но по своим пристрастиям к словам и выступлениям без цензур. Он говорил, вот! На рыбном рынке, где он знал всех людей, он разговаривал на каждом шагу, он говорил со всеми: у каждой корзины и над каждой рыбой. Если там случайно встретит безумного сплетника, с речью доступной и тщетной, мама! что за шквал бла — бла... В бильярде Креста-миссии, по пятницам, при походе на мясной рынок за говядиной, на соборной площади, после молитвы, в то время, как на стадионе " Луи Ахилл" мы «убивали» арбитра, Солибо говорил, он говорил без перебоя, он говорил на ярмарках, он говорил на манежах, и еще больше — на фестивалях. Но он не был первым сбежавшим из психиатрической больницы, о, эти безумцы, которые трясут речь, точно сражаются за красавицу. В Чез Чиноте, святилище пунша, мы собирались вместе, чтобы слушать, в то время, когда на его висках не было седины и глаза еще даже не покраснели от алкоголизма (только грязно-желтые пятна преобладали в белке) и, затаив дыхание, ожидали его речей: здесь именно это сигнализирует и воплощает в себе Мастера.

Я хотел бы для него произнести речь, соответствующую ему: описать жизнь простую и более высокую, чем другие, жизнь. Но произошедшее полиция предоставила как безвестную смерть: несправедливость, унижение, презрение. Она применила абсурдность власти и силы: террор и безумие. Пораженный до глубины души, мне остается только свидетельствовать об этом, стоя здесь, среди вас, орудуя своим словом, как Божество, в эту обреченную ночь с барабанами и молитвами, когда негры Гваделупы выбеливали свою кожу, в память о мертвом. Но друзья, эй! возле этих полицейских держите рот на замке, также размышлял Рене Мениль* в опубликованной книге с очерками, что со временем эпоха горьким смехом отомстит за тех, кто поздно оставляет сцену и покидает ее, в надежде, ожидая своей смерти.

*Философ с острова Мартиника.

Конец.

№ 000.

Фрагмент из романа Патрика Шамуазо "Великолепный Солибо"