Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный" (стр. 7 )

« И здесь есть волки ».

Спустя некоторое время, в палате все проснулись и пошли звать врача. Двое мужчин вцепились в старушку и насильно уложили ее в кровать : они установили две доски по бокам кровати, а медсестра села рядом ; старушка выглядывала из-за досок, будто в попытке выбраться из этого гроба. Напротяжении долгого времени, она еще подавала признаки жизни, затем, руки стали неподвижны и и только долгий и грустный стон оставался неизменным : « Везде есть волки »

Он будто заполнял всю палату. Ближе к утру, стон стал слабеть, казалось, голос будто начал исчезать. Постепенно он стал похож на жалобный стон ребенка, но все же, когда наступил день, женщина набралась сил и повторила : « Везде есть волки ».

№ 000.

Отрывок из романа Патрика Шамуазо «Солибо Великолепный»

В течение одного из карнавальных вечеров в Фор-де-Франс[3], между Жирным воскресеньем[4] и Пепельной средой[5], сказочник Солибо Великолепный скончался, закричав и прервавшись на полуслове: «Патат’са!... » Его слушатели, увидевшие в этом возгласе лишь взывание к ответу, сочли должным крикнуть в ответ: «Патат'си!...». Этот случай, когда судьба взяла свое, о котором я расскажу, случился в день... Впрочем, это не важно, когда, поскольку в этой истории время не может указать ни один календарь.

Но для начала, мои дорогие шесть друзей, прежде, чем мы начнем говорить об ужасных вещах, сделайте мне небольшое одолжение: пусть в вашем воображении Солибо Великолепный предстает исключительно в вертикальном положении, в свои лучшие годы. Эта мысль возникла у меня только после его смерти, в тот же момент - грусть, ми! - но даже не в часы бессонной ночи у его бездыханного тела, надушенного ароматами благоухающих трав. Полиция представляла себе произошедшее как преступление, и полицейские подобрали его тело, будто это был мусор, отброс, и работники судебной медицины вскрыли его, так что он был весь расчленён на маленькие кусочки. Ему вырезали фрагмент кости с его головы, чтобы докопаться до тайны его смерти, изучив серое вещество его головного мозга. Также, разрезали грудную клетку, вырезав лёгкие и сердце. Его кровь пустили по трубкам из белого стекла, и, из его вскрытого желудка, вытащили последний съеденный им туффе из акулы[6]. Когда Сидониза вновь увидит его, всего перешитого, как заплатанный подъюбник… Боже правый! Как передать это отчаяние, от которого даже самая отважная женщина убивается в рыданиях?... Потому-то, о, друзья, до того, как начать рассказ, я прошу вас об одолжении: представляйте себе Солибо в его лучшие годы, всё такого же храброго, с бурлящей кровью, с телом, крепко сидящим в жизни, как ствол акации в опасной грязи. Потому как если, будучи живым, он был настоящей загадкой, то теперь это в тысячу раз хуже: он существует только в мозаике воспоминаний (что будет отмечено и главным инспектором после расследования), и его сказки, загадки, шутки о жизни и смерти – все они растворились в сознаниях, слишком часто опьянённых.

В землях Фор-де-Франс он стал несомненным Мастером слова, и не потому, что был назван им декретом местных авторитетов в области фольклористики, и не благодаря своей культурной деятельности (в этих единственных местах, где ещё воспевают устное творчество), но он был Мастером за его страсть к слову, к речи без запятых. Он вещал, не более того. На рыбном рынке, где он знал всех, он говорил со всем и со всеми: он обращался к каждому шагу, к каждому прохожему, говорил с каждой корзинкой и каждой рыбой. Стоило ему встретить сплетницу, готовую всегда поточить лясы, никуда не спешащую, мама мия! какой шквал болтовни обрушивали они друг на друга… В бильярдной на улице Круа-Мисьон, на мясном рынке в пятницу, когда обыкновенно бывает привоз говядины, на церковной площади после очередных молитв, на стадионе Луи-Аший, пока мы были готовы убить судью – Солибо говорил, он говорил без остановки, говорил и на ярмарках с гулянием, и на любых других празднествах. Но он не был сбежавшим из сумасшедшего дома больным, не был он и одним из тех идиотов, которые бросаются словами, как будто дерутся за красавицу. В питейном доме «У Шинотта» - в этой обители пунша – люди собирались, чтобы послушать его, ещё в те времена, когда на его висках не было ещё ни единого седого волоска и когда водка ещё не ударяла ему в голову и не заставляла налиться кровью его глаза (только грязноватая желтизна покрывала белок), и тишина предвосхищала тот момент, когда он раскрывал рот для очередного рассказа: именно это отличало и признавало в нём Мастера.

Я бы очень хотел ему сказать нечто, достойное его: вписанное в эту простую жизнь и одновременно более высокое, чем всякая жизнь. Но, вокруг его трупа, полиция стала говорить о неясных обстоятельствах смерти: какая несправедливость! унижение! недоразумение! Эта сумасшедшая мысль привела к абсурдным суждениям, исходящим от власти и силы: к ужасу и всеобщему безумию. Поскольку я глубоко потрясён этим, то мне не остаётся ничего, кроме как свидетельствовать об этом, стоя здесь, перед вами, обращаясь со словом так, как с ним обращаются, произнося чествующую речь –свидетельствовать об этой ужасной ночи, полной звуков ударных и молитв, которые становились белее от того, что их произносили негры Гваделупы, поминая усопшего. Но, друзья, хо! перед этими полицейскими держите язык за зубами, потому как (это мнение выразил Рене Мениль[7] в своих записках) именно благодаря горькому смеху мстит эпоха тем, кто запоздало бесполезно заполняет своим присутствием сцену, и именно благодаря этому смеху эпоха избавляется от них, в надежде, что это насовсем, и так до их окончательной смерти.

[1] Здешний философ.

[2] Здешний философ.

[3] административный центр Мартиники.

[4] в католической традиции, один из «жирных дней» недели перед постом (как правило, в феврале), в течение которой проводится карнавал, завершающийся в «жирный вторник».

[5] день, следующий за Марди Гра («жирным вторником»), в который совершается покаяние и который знаменует начало поста.

[6] блюдо из тушёного маринованного мяса акулы (кулинарная традиция Мартиники).

[7] Рене Мениль (1907-2004) – мартиникский философ и эссеист, занимавшийся в значительной степени установлением культурной идентичности Мартиники и Антильских островов.