Отрывок из романа Патрика Шамуазо "Солибо Великолепный" (стр. 6 )

Одним из вечеров карнавала в Форт-де-Франс, между воскресеньем Масленицы и Пепельной средой, от защемления голосовых связок, воскликнув: "Пататса!"..., скончался сказочник Великолепный Солибо. Его слушатели, не усмотревшие в этом возгласе ничего, кроме призыва, сочли должным ответить на него: "Пататси!"... Эта дань судьбе, о которой я вам расскажу, произошла в день, не имеющий никакого значения, поскольку время здесь не подписывает никаких календарей.

Но до того, о друзья мои, до этого ужаса, сделайте милость: дайте слово представлять себе Великолепного Солибо только в вертикальном положении и в его самые прекрасные времена. Это слово вы даете после его последнего часа - какая грусть, други! - и даже не в поминальных речах, произносимых во время ночного бдения рядом с его телом, натертым благовонными травами. Сразу вообразив убийство, полиция упаковала его, будто речь шла о каком-то отбросе жизни, а патологоанатомы искромсали его на кусочки. Вскрыли и черепную коробку, чтобы выискать тайну его смерти в желе мозга. Разрезали грудь, разрезали легкие и сердце. Его кровь слили в трубочки из белого стекла, а из желудка извлекли последний кусочек его блюда из акулы. Когда Сидониз его увидит, заштопанного, как нищенская юбка... брр! как передать эту печаль, которой ни одна отважная женщина не позволит совсем застить глаза?... Вот почему, о друзья, прежде чем начать свой рассказ, я прошу вас о милости: представляйте себе Солибо в его самые прекрасные дни, всегда отважного, с кровью, бегущей по венам, с телом, твердо стоящим в жизни, как столб из акации в опасной грязи. Потому что если при жизни он был загадкой, то сейчас еще пуще прежнего: он существует (как это заметит главный инспектор после расследования) только в мозаике воспоминаний, а его сказки и его загадки, его шутки о жизни и о смерти растворились в слишком часто опьяненных головах.
Поселившись в Форт-де-Франс, он стал бесспорным Мастером слова, и это не по указу какого-то авторитетного фольклорного или культурного органа (единственные места, где устная литература еще почитается), а благодаря его вкусу к слову, к речи без запятых. Он говорил, вот и все. На рыбном рынке, где он знал всех, он говорил на каждом шагу, он разговаривал с каждым, с каждой корзиной и над каждой рыбой. Если ему встречалась бойкая на язык кумушка, свободная и бесполезная, ой ля-ля! какие словесные очереди... В бильярдной Круа-Миссьон, по пятницам мясного рынка при поступлении говядины, во дворе собора после благоговения, на стадионе Луи-Ашиль, когда мы убивали судью, Солибо говорил, говорил безостановочно; он говорил на ярмарках, он говорил в процессиях и еще больше он говорил в праздники. Но он не был беглецом из психиатрической клиники, из числа тех чокнутых, которые сыплют словами, как гоняют лысого. В "У Шинот", в святилище пунша, люди собирались его послушать, когда еще ни один седой волос не пробивался на его висках и от паршивого рома еще не краснели его глаза (только грязноватая желтизна едва трогала белки); тишина нетерпеливо ожидала, когда он откроет рот: в этих краях именно так проходило посвящение в Мастера.

Я бы пожелал для него слова, достойного его, вписанного в его простую жизнь, но более высокую, чем любая другая. Но полиция окружила его тело мраком смерти: несправедливостью, унижением, недоразумением. Она привлекла абсурдности власти и силы: ужас и безумие. Пораженный как сталью в сердце, я могу только свидетельствовать, поднявшись здесь среди вас, используя свое слово, как в проповеди, этой пропавшей ночью барабанов и молитв, которую негры Гваделупы отбеливали в память о мертвом. Но выше головы, друзья! улыбайтесь полицейским во все зубы, потому что, как думает Рене Менил* в одном писании, именно горьким смехом эпоха мстит тем, кто слишком задержался на сцене, и прощается с ними в надежде на их реальную смерть.

* Местный философ.

№ 000.

Везде есть волки.

После двух недель лечения в больнице, пожилая женщина стала для всех почти родной. Медсестры называли ее бабушкой и сюсюкались с ней, как с ребенком. Но ни один врач так и не осмелился её прооперировать. На утреннем обходе, интерны останавливались около ее кровати. И один из них начинал говорить дружелюбным тоном, улыбаясь и демонстрируя красивые белые зубы :

«Вот увидите, дорогуша, мы не причиним вам никакой боли, и совсем скоро вы будете бегать, как девчонка.»

Но женщина мотала головой из стороны в сторону и тихим голосом повторяла одну и ту же фразу:

«Нет, я не хочу. » Каждый раз как врачи выходили из палаты, она вставала с кровати и садилась у окна. Там проводила она все свои дни, наблюдая за людьми, прогуливающимися по двору. Я была ее соседкой по палате, поэтому она частенько обращалась ко мне за помощью, а иногда мы беседовали с ней о жизни. Слово за слово, она рассказывала мне о своей болезни. Жаловалась :

«У меня ужасные боли в животе, но за такое время я уже почти с ними свыклась».

После чего она отворачивалась к окну, приговаривая:

«Как же я хочу отсюда выйти».

Тем утром знакомая всем бабушка развеселилась. Ей сообщили : есть надежда на то, что ее отпустят из больницы. Суетясь и перебирая свои вещи, женщина рассказывала о своем недолгом проживании в Париже.

Ее муж умер в прошлом году, и ее дочь, обосновавшись в Париже, была против того, чтобы мать жила одна в деревне; дочь принудила мать продать все свое имущество, и переехать в Париж. Там дочь и зять поселили женщину в маленькой комнатушке в своей квартире. По первости, старушка была рада новой парижской жизни ; но немного спустя, разочарование все же настигло ее. Она постоянно думала о людях, живущих в ее маленьком домике. Она знала, что там они завели двух коров и лошадь. И это в ее доме, где при ней из живности был только осел. Тот самый осел, с которым было труднее всего распрощаться. Тот самый осел, которого старушка до последнего отказывалась продавать. Как только дочь ни объясняла матери, что ослов в Париже держать нельзя, но мать не хотела расставаться со своим воспитанником и настаивала, что она заберет его с собой. В итоге, его отдали на молочную ферму. Там о нем заботились, и там старушка могла видеть своего любимца в любое время. Именно после того как старушка легла в больницу, она почувствовала непреодолимое горе и скуку, постепенно завладевающих ею. Врачи говорили, что всего одна операция может поставить старушку на ноги, но она предпочла бы терпеть боль до конца своей жизни, чем легла бы на операционный стол. Дочь часто ее навещала. Это была женщина с величественной фигурой, с суровым взглядом и острым большим носом. Обычно, улыбаясь пациенткам, она шла по палате, к матери. После чего громким голосом утешала ее и подбадривала. Однажды, дочь и медсестра о чем-то довольно долго и серьезно разговаривали. Старушка смотрела на них с робким уважением. И радостное выражение лица постепенно исчезало с ее лица. Она становилась все больше похожа на маленькую девочку, которая то и дело ждет, когда вырастет. После разговора с медсестрой, раздав больным апельсины, дочь осыпала мать поцелуями и нежностями. И громко сказала :

«Я хочу, чтобы ты одумалась и дала себя прооперировать »

Старушка начала умолять, чтобы та забрала ее из больницы, но дочь отказала ей : « Нет, нет, я хочу, чтобы ты выздоровела. »

После чего, дочь обратилась к другим пациенткам в палате ; уверяла, что у ее матери еще вся жизнь впереди и что она хочет, чтобы ее самочувствие улучшилось. Но мать будто не хотела верить в это и продолжала умолять, почти шепотом : « Увези меня, дочка »

Тогда дочь сказала:

« Хорошо, раз ты не захочешь выздороветь, я продам твоего осла ».

И внезапно вся комната разразилась смехом. Старушка была сбита с толку, она смотрела непонимающим взглядом на смеющуюся толпу. Наконец, она открыла рот, как будто хотела позвать на помощь, и пока смех громыхал снова и снова, она легла в кровать, укутавшись с головой в одеяло. Всю ночь напролет я слышала, как она возится в кровати ; она не плакала, но ее продолжительные вздохи были похожи на стоны.

На следующее утро, как только старушка увидела сиделку, сразу ей выкрикнула :

« Мадам, я очень хочу этого».

Сиделка ее похвалила и немедля сообщила о ее согласии интернам. Они по очереди навестили больную, чтобы лично удостовериться в ее согласии : пациентка выглядела уверенно и повторяла каждому слова согласия, одобрительно качая головой : « Да, я действительно этого хочу. »

В свободное время, когда все могут немного отдохнуть, кровать старушки окружили пациентки, которые смогли самостоятельно дойти до нее. Каждая жаловалась на свои проблемы со здоровьем ; одна показывала ступню без трех пальцев, другая рассказывала, как ей вырезали грудь. Она же показывала живот с длинным багровым рубцом. Другая пациентка, маленькая худощавая смуглая женщина рассказывала, что она проснулась перед самым концом операции, и что потребовалось четверо санитаров, чтобы сдерживать ее, в то время, как врачи накладывали швы. Но старушка будто никого не слышала, она зажала руками уши и время от времени, поднимала руку вверх, будто на лету хватая муху.

И вот наступила ночь ; медсестры уже везде потушили свет и ушли, остался только свет маленькой свечи, освещавший огромный стол, разложенные на нем странные инструменты и тряпки. Ближе к полуночи, сиделка пошла на ночной обход ; она двигалась практически бесшумно, поднося к изголовью пациентов лампу, похожую на огромный любопытный глаз. Когда глаз исчез, бабушка поднялась с кровати, подошла к окну и согнутым пальцем, постучала по стеклу. Она стучала очень тихо, при этом делая странные знаки кому-то в окне. В это же время, я сама посмотрела на двор - он был полностью бел от снега и видно было только черные раскидистые деревья, которые будто протягивали свои ветки прямо к окнам.

Старушка стучала все сильнее и сильнее : она прижалась к стеклу, будто в надежде, что кто-то снаружи откроет ей окно. Затем, нежным и ясным голосом она сказала : «И тут есть волки ». Охранник подошел, чтобы утихомирить ее, но старушка перебежала к другому окну. Она принялась барабанить по стеклу изо всех сил, будто прося спасения у деревьев.