Из истории лексико-словообразовательной кодификации кашубского литературного языка (стр. 1 )

Ромаш Эрленд Романчик

(Тартуский университет, Кафедра славянской филологии)

ИЗ ИСТОРИИ ЛЕКСИКО-СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ КОДИФИКАЦИИ КАШУБСКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Кашубский язык – проблемы кодификация – словарь С. Рамулта (1890) – словарь Я. Треп­чика (1991–1994) – принципы лексико-словообразовательной кодификации

В последнее десятилетие феномен литературных микроязыков вызывает все боль­ший интерес западных исследователей. К сожалению, в современной русской сла­вистике эта проблематика почти обойдена вниманием. Крупнейшим и пра­кти­че­ски единственным специалистом в этой области остается профессор Тартуского университета — автор монографии «Славянские литературные микроязыки», в которой проекты региональных литературных языков разных уголков Славии впервые были собраны вместе и проанализированы, что, соб­ственно, и позволило сделать выводы о едином феномене (единство со своей вну­тренней типологией) и ввести в славистику категорию славянских литературных микроязыков (Дуличенко 1981). Причины, условия возникновения и судьбы ре­ги­ональных микроязыков при определенных общих закономерностях довольно раз­личны. Становление их «литературности» тоже протекало (и протекает) неодина­ково. Напомним также, что большая часть славянских литературных ми­кро­язы­ков до настоящего времени находится в процессе формирования. Таким образом, у нас есть возможность на их материале наблюдать процессы, которые в других славянских языках уже завершились или — в силу различных причин — не про­являются столь ярко. Среди процессов подобного рода в первую очередь следует выделить собственно процесс формирования литературного языка.

К числу подобных языков принадлежит и кашубский. Кашубский язык (далее КЯ) — маленький язык и одновременно большая проблема. Знаменательно, что в поле зрения славистики он и вошел маркированным как «<польско-кашубская> проблема» (см. Бодуэн де Куртенэ 1897, 306–357, 83–127). Еще большую про­бле­му представляет собой литературная форма КЯа.

После того, как КЯ был вписан в контекст славянских микроязыков (см. Ду­ли­ченко 1981; 1997, 227–246; 2005, 383–403 и др.), интерес к кашубской пробле­ма­тике в славистике заметно возрос. Именно в славистике, а не только в по­ло­ни­сти­ке. Будучи замкнутой в рамках полонистики, кашубская проблематика сводилась пре­имущественно к двум аспектам: во-первых, изучение в пределах польской диалектологии; и, во-вторых, к спорам вокруг статуса КЯа. Включение в круг основных вопросов славянской филологии позволило, с одной стороны, рас­сма­тривать этот язык как самостоятельный объект в славистической перспективе; с другой — более активно привлекать кашубские языковые факты при срав­ни­тель­ном изучении славянских языков.

В истории КЯа идея кодификации связана с именем Флориана Цейновы (1817–1881), создателя программы кашубского культурно-языкового возрождения. Вни­мание Цейновы было направлено, прежде, всего в область грамматики, что впол­не оправдано: создавая норму из «сырого материала» говоров, необходимо было со­здать матрицу, которая будет регулировать дальнейшее развитие. Усилия Цей­но­вы воплотились в создание грамматики КЯа, точнее — двух грамматик: первая была написана уже в 1840-е гг., но напечатана не была2; следующий, значительно отличающийся вариант, был опубликован только в 1879 г. (Цейнова 1879; см. об этом: Дуличенко 1979, 35–42.). С деятельности Цейновы начинается история про­ектов кашубского литературного языка (далее КЛЯ).

Особое место в этой истории занимают два проекта лексико-словообразо­ва­тельной кодификации — прежде всего с точки зрения их «сознательного констру­иро­вания». Речь идет о двух словарях — «Słownik języka pomorskiego czyli ka­szubskiego» С. Рамулта (Рамулт 1893) и «Słownik polsko-kaszubski» Я. Трепчика (Трепчик 1991, 1994). Если монументальный семитомный словарь Б. Сыхты ори­ентирован на отражение лексики кашубских говоров (Сыхта 1967–1976), то ука­занные словари, напротив, претендуют быть словарями языка, что пре­до­пре­де­ле­но признанием авторами самоcтоятельности КЯа:

«Язык Кашубов и Словинцев не является всего лишь польским наречием, но от­дельным славянским языком» (Рамулт 1893, XXXIX).

Во вступлении к словарю Рамулт помещает «Историко-этнографический очерк Поморья», одна из главных целей которого —

«выявление различий между польским и поморским или кашубским языками с це­лью определения их взаимоотношений и места кашубского языка в семье сла­вян­ских языков» (Рамулт 1893, IX).

Ср. с одной из задач, которую ставит пред своим словарем Трепчик:

«Словарь должен продемонстрировать сходства и различия кашубского языка со всеми языками славянского мира. Прежде всего с польским, с которым, при­на­дле­жа к одной так называемой лехитской диалектной зоне, находится в ближайшем родстве (наряду с вымершим полабским языком)» (Тредер 1994, 457).

Единодушное желание авторов определить место кашубского языка не может не обращать на себя внимания. Примечательна не только общность цели, но и со­хра­нение ее актуальности — ведь высказывания Рамулта и Трепчика разделяет без малого 100 лет.

Итак, и Рамулт, и Трепчик составляли словарь языка. Трепчик всю жизнь стре­мился к созданию литературного языка, и словарь является своего рода итогом его деятельности в этом направлении. Показательно, что и ориентирован словарь на развитие литературного творчества:

«Словарь должен прежде всего служить пособием для всех, кто пишет по-ка­шуб­ски или намеревается творить по-кашубски в прозе или в поэзии» (Тредер 1994, 457).

Рамулт подобной цели не постулирует, однако используемые им лекси­ко­гра­фи­че­ские приемы позволяют говорить о кодифицирующем характере его словаря. В первую очередь в этой связи следует указать на:

1) представление материала в единой графической и орфографической системе, причем и ту, и другую он создал сам (графику Цейновы Рамулт не принял);

2) отказ от географических помет: хотя в списке сокращений такие пометы пред­ставлены, в словарных статьях они обнаруживаются в единичных случаях. Таким образом, достигается двойной эффект: автор не только не отрицает, но и сам ука­зывает на существование диалектных различий на кашубском языковом про­странстве, предлагая в то же время «общий» вариант, который в пометах не ну­ждается. Примечательно, что этот же прием позднее использовал Трепчик;

3) за основу унификации принимается обобщение особенностей среднекашубских говоров.

Т. е. выбирается диалектная база, на ее основе создается наддиалектный вари­ант, которому придается стабильное морфологическое оформление и графическое выражение. С учетом высказанных соображений мы склонны рассматривать сло­варь Рамулта как нормативный словарь литературного языка3.

Когда речь заходит о проектах, закономерно возникают вопросы о реализации и эффективности. Собственно, ни один из этих проектов не был принят но­си­те­ля­ми языка. Рамулт неудачно взял за основу среднекашубские диалекты, полагая, что, как «среднее арифметическое», он наиболее понятен всем кашубам. А. Бу­ковский в монографии «Кашубский регионализм» назвал язык Рамулта ис­кус­ственным и не имевшим перспективы распространения (цит. по: Дуличенко 1981, 121). Реализация же Трепчиком программы в движении «зжешеньцев» привела к созданию языка и вовсе малопонятного для самих кашубов (Тредер 1994, 454–455; см. также Бреза 1977, 41–52; Тредер 1992а, 65–79).

Тем не менее для истории становления КЛЯа оба проекта чрезвычайно важны. В 2003 г. Е. Тредер предпринял переиздание словаря Рамулта как словаря пра­кти­ческого, что потребовало целого ряда редакторских изменений (об этом см.: Тре­дер 2003а, 15–17). Свое решение переиздать словарь Е. Тредер объясняет тем, что другие словари имеют исторический характер и непригодны для пишущих по-ка­шубски. Тредер был также и редактором словаря Трепчика, причем непо­сред­ственно сотрудничал с автором много лет. В сопроводительных статьях к обоим словарям он довольно подробно рассматривает реализованные в них ле­кси­ко­гра­фические концепции. По информативной насыщенности и анализу основных тен­денций эти статьи представляются нам образцовыми4. В качестве характерной особенности словарного фонда Трепчика автор указывает на широкую пред­став­лен­ность в нем слов абстрактного содержания, нехарактерных для преиму­ще­ственно деревенского населения Кашубского Поморья. Указание на «социальный дисбаланс» содержит и комментарий Тредера к словарю Рамулта:

«Рамулт собрал лексику, мало характерную для деревни, поскольку его информато­ры — интеллигенты (священники, учителя, часто приезжие)» (Тредер 2003б, 449).

Существенно то, что и Рамулт, и Трепчик стремились к отражению всего, что ка­шубы (вне зависимости от их социального статуса) используют и могут исполь­зовать. Оба словаря, таким образом, имеют характер словарей литера­турного язы­ка — очевидно, что литературный язык не может ограничиться «языком деревен­ского населения». Соответственно, основной вопрос не в том, насколько далек или близок словарь от разговорного языка, а в том, каким образом происходит его расширение.

Трепчик создает кашубский понятийный фонд, сильно отличный от польского, используя при этом максимум возможных лексических и словообразовательных средств. На основные приемы, которыми он при этом пользуется, указывает Тре­дер; подробно словотворческие тактики Трепчика в области абстрактной лексики были проанализированы нами в ряде статей (Романчик 2001, 2002). Здесь важно было бы проследить, каким образом абстрактные существительные словаря Треп­чика соотносятся с таковыми в труде Рамулта. Рассмотрим один фрагмент — класс существительных на -osc и -ota. В отличие от польского языка, в котором формант -ota является мёртвым и дериватов с его участием немного (всего ок. 40 лексем), в кашубском -ota очень продуктивен. Особенно распространен этот фор­мант в северной и центральной диалектных зонах (см. АJK IX 1973). Однако, как отмечает Тредер,

«в словаре Трепчика частотность этого суффикса значительно выше из-за ак­тив­но­го использования при образовании неологизмов, напр., jistnota ‘истина’ – пол. Ab­solut; krëjamnota ‘скрытность’ – пол. skrytość; czestnota ‘мир, покой’ – пол. mir» (Тредер 1994, 473).