Диссертация (стр. 13 )

При всей своей внешней многообразности, коллизионности и исторической изменчивости право представляет собой внутренне (эйдетически) симфоничное и интегральное (целостное) единство; оно едино по природе, обладает единой структурой и едиными сущностными признаками. Иными словами, оно представляет собой многоединство. Между тем, большинство существующих в правоведении теорий нацелены, прежде всего, на уяснения права всего лишь как единства, что приводит к известной одномерности, однобокости таких теорий. Как верно было отмечено , сведение к одному основному моменту не может не быть неизбежной потребностью и эмпирических, и априорных, рационалистических теорий. Только для эмпиризма это есть конечный результат приведения разнообразного к единому, а для рационализма он является начальным принципом, из которого излучается все остальное содержание права.24 Все подобного рода определения права одномерны, независимо от их теоретико-философского обоснования, например: "право есть справедливость", "право есть норма", "право есть правоотношение", "право есть принуждение", "право есть воля", "право есть интерес", "право есть свобода" и т. д. и т. п. Ни одно из этих определений не охватывает всего многообразия правовой структуры, в рамках которой право предстает и как справедливость, и как норма, и как правоотношение, и как воля, и как свобода, и как интерес, и как принуждение.

Такая рационалистическая система знаний о праве, как система взаимообусловленных понятий, или вращается в замкнутом логическом кругу, или выходит за свои системные границы, явно или скрыто опираясь на металогические основания, имеющие ту или иную ценностную окраску. Для того чтобы разорвать этот порочный круг, необходимо обратиться не к понятиям о праве, а к самому праву, но не к его эмпирически изменчивым внешним формам, а к его сущностной (эссенциальной) основе, правовому эйдосу, как непосредственной (и в силу этого очевидной) явленности сознанию. Один из вариантов такого пути предлагает феноменология, но его направление было известно и ранее. Вопрос о том, в какой мере можно использовать в правоведении феноменологический подход, остается открытым, но представляется, что основные феноменологические установки способны сыграть важную методологическую роль в познании правовой действительности.

Право имеет собственную структуру, в которой выражается его эйдетический смысл. В этом своем аспекте право, как и любая идеальная сущность, вневременно и внепространственно. Но эта идеальная сущность, чтобы быть правом, должна получить "плоть и кровь", т. е. объективироваться, облечься в значимую и означающую форму, наполниться конкретным социокультурным содержанием, получить свою легитимацию в акте признания социального субъекта (общества в целом) и сообщить правовую энергию правам и обязанностям членов общества. Поэтому право описывается (и познается) через свою структуру, но как специфический феномен социально существует в виде действующей конкретно-исторической системы права. Сам феномен права и выступает эмерджентным свойством функционирования такой системы.

Феноменологическая редукция права (выявление и описание его феноменологической структуры) предполагает интенциональное "вживание" в предмет (право) и "схватывание" того, что составляет первоначальные, коррелятивные и несводимые друг к другу правовые данности. М. Филипсон описывает этот прием, называемый феноменологической редукцией, следующим образом: "Редукция... есть средство описания ноэтического и ноэматического аспектов сознания. Однако цель интуитивного метода - не просто непосредственные данные сознания, а их сущности. Описание сущности какой-либо ноэмы или ноэзиса - главная цель феноменологического метода. Именно поэтому редукция часто именуется "эйдетической" редукцией (от греческого "Эйдос" - сущность, ядро). Конкретные феномены чистого сознания исследуются ею с целью обнаружения их сущностных характеристик; относительно всякого объекта сознания задается вопрос: что могло бы быть опущено из нашего описания этого объекта, чтобы объект тем не менее оставался тождественным самому себе? Тот минимум, при котором сохраняется тождественность объекта самому себе, и будет его сущностной характеристикой. Для выявления сущности феноменологического объекта сознания используется метод "свободной вариации": объект подвергается воображаемому "вращению", интуитивному варьированию различных его сторон до тех пор, пока не будут установлены сущностные характеристики, необходимое ядро явления".25

Если попытаться "заключить в скобки" то, что эссенциально обладает "двусмысленностью" или даже "многосмысленностью", то среди таковых окажутся и нормы (могут быть эссенциально связаны, например, и с правом, и с моралью), и воля (далеко не всякая воля есть право), и принуждение (правовое принуждение - частный случай принуждения как такового), и тем более, интерес.

Непосредственно правовой эйдос выражается лишь в правомочии. Правомочие несет в себе тот единственно возможный смысл, который позволяет любое правомочие идентифицировать как правовое par exellence, как право, данное в "уразуменной явленности" (). Эйдетическое первородство правомочия невозможно рационально доказать, но его можно показать и описать, поскольку оно только и раскрывается через описание эйдетически взаимосвязанных элементов правовой структуры.

Итак, центральным элементом правовой структуры является правомочие, т. е наличная возможность для субъекта действовать оправданно тем или иным образом и требовать от других действий, соответствующих правомочию. Возможность определять поведение других субъектов и называется властью. Правомочие (как и право в целом) в этом случае оказывается диалектически связанным с властью, и правовое отношение неизменно оказывается тем или иным вариантом властеотношения.

Совокупность взаимосвязанных полномочий образуют субъективное право (конкретное право, принадлежащее субъекту). Правовая возможность действия обеспечивается правовыми обязанностями тех субъектов, которые находятся в поле действий управомоченного. Эти обязанности также имеют сложную структуру и могут носить или пассивный характер (обязанность не мешать действиям управомоченного субъекта), или активный характер (обязанность совершить определенные действия в интересах управомоченного). В этом смысле правомочие также невозможно без поддерживающей его обязанности, как север невозможен без юга, а правое невозможно без левого. Использование сравнения в данном случае имеет место потому, что, опять таки, логически обосновать и доказать необходимость существования описанной выше связи правомочия и обязанности нельзя, в этом можно лишь убедиться, увидев наличие такой связи, т. е. познав ее эйдетически.

Связка "правомочие - правовая обязанность" образует ту эйдолу (неполный эйдос, по терминологии ), из которой, как лучи от звезды, расходится энергия правового смысла, включая в свою орбиту то, что в совокупности и образует эйдос права.

Так, правомочие всегда предполагает наличие его носителя, т. е. правового субъекта. Правомочие (правовое притязание) не может существовать "само по себе", оно всегда "чье-то". Правомочие, как наличная возможность определенного поведения и форма такого поведения, всегда имеет нормативный смысл (значение) и ценностную значимость, а следовательно, применимо только к такому субъекту, который способен понимать этот смысл и значимость и действовать в соответствии с ним. Но побудительным основанием к такому действию, равно как и отнесение его к "правомочному" и, соответственно, "оправданному" можно только при его соответствии нормативному основанию, которое через текстуальные источники одновременно является и информационным источником и средством ценностной легитимации осуществляемых действий.

Иными словами, правомочие является правомочием, а обязанность является обязанностью только тогда, когда они вытекают из признаваемых обществом и потому общезначимых и общеобязательных правил поведения (правовых норм).

25 еноменологическая философия и социология // Новые направления в социоло-гической теории. М., 1978. С. 219.

Правовая норма всегда предстает как явление ценностное, т. е. как то, что интеллектуально-эмоционально познается как имеющее позитивную значимость. Ценностное отношение имеет и интеллектуальную, и эмоциональную составляющие. Социально признанные, т. е. имеющие социально-ценностное значение правовые нормы следует отличать от норм, признанных всеми. В любом обществе имеются субъекты, не считающие для себя необходимым исполнять обязательные для всех нормы, но и они знают, что от них требуется их соблюдение, поскольку это установлено в данном обществе, данном государстве, поскольку сами нормы объективно имеют такое общеобязательное значение. При этом нужно иметь в виду, что любые ценности, в том числе и правовые, могут восприниматься с приоритетом или интеллектуального, или эмоционального момента. Интеллектуальный способ восприятия правовых ценностей характерен для права, поэтому внешняя его легитимация и воспринимается субъектом как социальный факт, социальная данность. Но возможно и эмоциональное переживание права, затрагивающее личное, глубинное в человеке, следствием чего является непосредственно ценностное его (права) восприятие. Необходимо иметь в виду и то, что правовые нормы выступают как социальные ценности, если они через соответствующие правовые тексты интегрированы в правовую культуру общества.

Подобные социальные правовые нормы определяют границы социальной свободы индивидуумов, устанавливая их права и обязанности, причем неисполнение последних может быть связано с возможностью применения принудительных мер к правонарушителю.

Из изложенного следует, что право невозможно свести только к "установленным" нормам, хотя бы и установленным государством, потому что правовые нормы, в отличие от законодательства, возникают как интерсубъективные феномены, существующие в правовом сознании общества как нормы-отношения, или, другими словами, как нормативные правовые отношения, определяющие поведение социальных субъектов. Динамика этих коммуникативных отношений, их переход от одной стадии к другой, может осуществляться по-разному, но без правовых отношений нет права. В то же время, в любом государстве имеются и такие "нормы" законов, указов, постановлений и других актов, которые никогда не применялись, не влияли на поведение членов общества, находились вне социально-правовой коммуникации, не вызывали никаких правовых последствий. Про такие "правовые" акты, не связанные реальными правовыми отношениями, говорят, что они явились на свет "мертворожденными", поскольку общество с момента их появления не признавало их социально-ценными и не следовало им. Об их существовании быстро забывают, и они уходят в небытие, так и не став правом. Иногда законы теряют свое коммуникативно-правовое значение с течением времени, в силу изменившихся социальных условий. Это может происходить и при конфликте с иерархически более высокими ценностями, например, моральными или религиозными. Но и в этом случае они перестают быть правовыми не потому, что субъективно воспринимаются кем-то как несправедливые или аморальные, а потому, что объективно утрачивают правовые свойства, т. е. способность определять права и обязанности субъектов социального взаимодействия. И наоборот, функционирующая правовая норма, т. е. норма, вызывающая в общественном правосознании ценностное к себе отношение, порождает и коммуникативные межсубъектные правовые отношения, являясь источником субъективных прав и правовых обязанностей.