Артур Макен Сокровенный свет (стр. 2 )

Мягкая травка удивительно благотворно действует на ноги после этих адских пригородных дорожек с разбросанным гравием, и через несколько минут ходьбы я решил присесть на берегу и покурить. Поигрывая кисетом, я глядел в сторону домов; вдруг я почувствовал, как у меня перехватило дыхание и зубы застучали друг о друга, а только что скрученная сигарета, которую я держал в руке, переломилась – так сильно я ее сжал. У меня возникло ощущение, что по моему позвоночнику пропустили электрический ток, и в течение какого-то времени, которое было очень коротким, но показалось мне чрезвычайно долгим, я пытался осознать, что со мной случилось. И тут я понял, что заставило меня содрогнуться словно в агонии: мой взгляд упал на последний дом из стоявшего передо мной ряда, и в верхнем окне этого дома на крохотную долю секунды мелькнуло лицо.

Это было лицо женщины, но это не было лицо человека. Солсбери, во время трезвых английских богослужений, сидя на своих местах в церкви, все мы слышали о неутолимой страсти и неугасимом огне, но из нас очень мало кто из нас понимает, что на самом деле означают эти слова. Я полагаю, что и вы не знаете. Когда я увидел это лицо в окне – представьте, надо мной было голубое небо, временами налетал теплый ветер, – я понял, что заглянул в другой мир. Заглянул через окно самого обычного, недавно построенного дома – и увидел разверзшийся ад.

Когда первый шок прошел, я подумал, что мог упасть в обморок: мое лицо покрыл холодный пот, а дыхание стало прерывистым, как у утопающего. Наконец, мне удалось встать; я выбрался обратно на улицу и увидел на столбе перед воротами табличку «Д-р Блэк». Было ли это знаком судьбы или просто удачей, но в этот самый момент открылась дверь, и вниз по ступеням сошел человек. У меня не было сомнений, что это доктор собственной персоной. Он принадлежал к часто встречающемуся в Лондоне типу: высокий и худой, с одутловатым нездоровым лицом и унылыми черными усами. Он посмотрел на меня, когда мы разминулись на тротуаре, и хоть это был обычный взгляд, которым пешеходы обмениваются, оказавшись на расстоянии фута друг от друга, я сразу понял, что это весьма странный и тяжелый человек. Как вы понимаете, я пошел своей дорогой, слишком озадаченный и потрясенный тем, что мне довелось увидеть. Позже я еще раз посетил заведение под названием «Генерал Гордон» и наслушался обычной болтовни о семействе Блэков. Я не упоминал того, что видел в окне женское лицо, но я услышал, что миссис Блэк вызывала всеобщее восхищение своими золотыми волосами – а то, что совсем недавно наполнило меня неописуемым ужасом, было как раз волной распущенных желтых волос, подобных сияющему ореолу вокруг лица сатира. Все это невероятно угнетало меня, и, придя домой, я изо всех сил попытался счесть происшедшее обманом зрения – но безуспешно. Я отлично знал, что наблюдал именно то, о чем рассказал вам, и был уверен, что видел именно миссис Блэк. Кроме того, были еще местные слухи, подозрения в преступлении, которые, как я убедился, были безосновательны – но сам я твердо знал, что в этом ярко-красном доме на углу Девон Роуд происходит что-то чудовищное; основываясь на этих двух предпосылках, я и попытался дать случившемуся разумное объяснение. Вскоре я обнаружил, что тайна поглотила меня; я ломал над ней голову снова и снова, заполнял минуты отдыха попытками связать воедино нити своих размышлений, но ни на шаг не приблизился к отгадке.

Шло лето, и загадка становилась все туманней и неотчетливей, приобретая сходство с постепенно забывающимся кошмарным сном месячной давности. Полагаю, что постепенно она оказалась бы вытесненной на задворки памяти – я не забыл бы ее совсем, потому что такое забыть невозможно, – но однажды утром, когда я читал газету, мое внимание привлекла заметка в двадцать-тридцать строк; заголовок гласил «Харлесденское дело», и я сразу же понял, что сейчас прочту. Миссис Блэк была мертва. Блэк вызвал другого доктора, чтобы засвидетельствовать факт смерти, и что-то вызвало у того подозрения. Началось расследование, и было произведено вскрытие. Каков был результат? Признаюсь, я был изумлен. Двое докторов, которые изучали тело, были вынуждены сознаться, что никаких следов преступления нет; их самые изощренные тесты и методы не смогли обнаружить присутствия даже мельчайшего количества яда. Они пришли к выводу, что смерть была вызвана странной и любопытной с медицинской точки зрения формой заболевания мозга. Ткани мозга и молекулы серого вещества претерпели ряд необычайных изменений; младший из докторов, имевший репутацию специалиста по заболеваниям мозга, сделал несколько замечаний, которые поразили меня уже тогда, хотя в тот момент я не осознал их полного значения. Он заявил: «В начале исследования я с изумлением обнаружил симптомы совершенно неизвестного мне случая, несмотря на то, что мой опыт достаточно широк. Я не стану описывать эти симптомы сейчас – достаточно будет сказать, что во время исследований мне было трудно поверить, что передо мной находится человеческий мозг». Это заявление было достаточно удивительным, и следователь спросил, не означает ли это, что мозг покойной напоминал мозг животного. «Нет, – ответил доктор, – я не стал бы употреблять такую формулировку. Некоторые следы, которые я заметил, свидетельствуют о чем-то похожем, в то время как другие, наиболее удивительные, демонстрируют нервную организацию совершенно иного типа, чем у человека или животных». Это звучало необычно, но суд, разумеется, подтвердил своим вердиктом смерть от естественных причин, и дело было закрыто. Но после того, как я прочел слова доктора, я понял, что хочу знать значительно больше, и приступил к расследованию, которое обещало стать крайне интересным. Мне пришлось преодолеть множество препятствий, но удалось-таки добиться успеха... О Господи, дружище, я совершенно позабыл о времени. Знаете, сколько мы здесь сидим? Четвертый час. На нас уже глазеют официанты. Давайте попросим счет и покинем это место.

Солсбери и Дайсон молча вышли на улицу и некоторое время стояли под холодным ветром, глядя на оживленное движение вдоль Ковентри Стрит, вслушиваясь в звонки кэбов и крики разносчиков газет; сквозь эти звуки время от времени проступал отдаленный шум Лондона.

– Странная история, не правда ли? – сказал Дайсон. – Что вы об этом думаете?

– Дорогой друг, я не слышал продолжения, поэтому подожду со своим мнением. Когда я смогу услышать конец?

– Приходите как-нибудь ко мне. Скажем, в следующий четверг. Вот адрес. До свидания – мне в сторону Стрэнда.

Дайсон остановил проезжавший мимо кэб, и Солсбери, повернув на север, пешком отправился домой.

2

Мистер Солсбери, как уже можно было понять из нескольких наших замечаний, был молодым джентльменом, чей на редкость устойчивый интеллект легко смущался и отступал перед лицом таинственного и необъяснимого. Солсбери обладал врожденной нелюбовью к парадоксам. Во время обеда в ресторане он почти в полном молчании выслушал странную смесь неправдоподобных заявлений, скрепленную воедино исключительно изобретательностью прирожденного нарушителя спокойствия, который только что нырнул в глушь Сохо (ибо его настоящее местопребывание располагалось среди выдумок и тайн) – и сейчас, когда все это осталось позади, Солсбери ощущал усталость. Он пересек Шефтесбери Авеню возле северной части Оксфорд Стрит и по дороге принялся размышлять о возможной судьбе Дайсона, решившего посвятить себя литературе и облагодетельствованного предусмотрительным родственником.

Напрашивался вывод, что такое живое воображение, соединенное с такой душевной тонкостью должно было быть вознаграждено либо работой, связанной с ношением на груди и спине пары фанерных щитов с рекламой сэндвичей, либо флажком стрелочника. Поглощенный этим потоком мыслей и все же восхищенный неестественной сноровистостью ума, которая позволила превратить лицо больной женщины во что-то необычное и придать истории о заболевании мозга мрачную романтичность, Солсбери шагал по тускло освещенным улицам, не замечая ни порывов холодного ветра, который вырывался из-за углов и крутил мусор над мостовой, ни черных туч, собравшихся над бледно-желтой луной. Даже две-три заблудившиеся капли дождя, попавшие ему в лицо, не отвлекли его от размышлений, и только когда свирепый порыв смешанного с водой ветра пронесся вниз по улице, он стал осматриваться в поисках возможного убежища. Ливень, подхлестываемый ветром, обрушился на землю с яростью урагана, со свистом разрывая воздух и расшибаясь о камни мостовой; вскоре целые потоки воды хлынули вдоль тротуаров и воронками закружились над засоренными водостоками. Несколько случайных пешеходов, которые до этого скорей просто шатались по улице, чем куда-то шли по ней, подобно испуганным кроликам разбежались по невидимым убежищам, и сколько бы времени Солсбери ни пытался свистом подозвать кэб, кэб не появлялся.

Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, насколько далеко от спасительной гавани Оксфорд Стрит он оказался, но этот район был ему незнаком. Бесцельно гуляя, он забрел в неизвестное место, настолько глухое, что поблизости не было даже пивной, в которой за скромную сумму в два пенса можно было бы найти прибежище. Фонарей на улице было всего несколько, и они стояли далеко друг от друга; за их грязными стеклами горели слабые масляные огоньки, и в их дрожащем мерцании Солсбери различил большие и мрачные старые дома, которыми была застроена улица. Он торопливо пошел вперед, сжимаясь под ударами дождя и глядя на бесчисленные дверные замки и почти стертые временем надписи на медных табличках под ними; над многими дверьми выступали причудливо украшенные навесы, покрытые полувековой копотью.

Ливень становился все яростней. Солсбери промок до последней нитки, с его новой шляпой было покончено, а Оксфорд Стрит была все так же далека; поэтому, заметив впереди темную арку, он испытал большое облегчение – если уж не от ветра, то от дождя там можно было спастись.

Солсбери нашел угол посуше и огляделся. Он стоял в темной подворотне, и узкий проход за его спиной вел куда-то в неведомые области мира. Некоторое время ушло у него на малоуспешные попытки избавиться хотя бы от некоторого количества пропитавшей его одежду влаги. Неподалеку проехал кэб, а затем внимание Солсбери привлек долетевший сзади шум. Шум приближался, и вскоре уже можно было различить пронзительно-хриплый женский голос, отвергающий чьи-то домогательства и выкрикивающий угрозы с такой силой, что даже камни откликались эхом с теми же интонациями, в то время как иногда возникавший мужской голос бормотал что-то неразборчиво-увещевательное. Несмотря на полное отсутствие романтичности, Солсбери имел некоторый вкус к уличным склокам и иногда, находясь в легком подпитии, даже выступал в них в любительской категории, поэтому он приготовился слушать и наблюдать с тем сладким предвкушением, которое охватывает перед спектаклем завзятого театрала.