Артур Макен Сокровенный свет (стр. 1 )

Артур Макен

СОКРОВЕННЫЙ СВЕТ

1

Однажды осенним вечером, когда легкая голубая дымка скрыла архитектурные несообразности Лондона и придала его панораме великолепие, мистер Чарльз Солсбери неспешно шел вниз по Руперт Стрит, понемногу приближаясь к своему любимому ресторану. Его обращенные вниз глаза изучали мостовую, и, когда он дошел почти до самых дверей, в него с силой врезался прохожий, поднимавшийся по улице вверх.

– Прошу извинить – засмотрелся... Господи, Дайсон!

– Именно так. Как ваши дела, Солсбери?

– Неплохо. Но где вы пропадали, Дайсон? По-моему, я не видел вас лет пять.

– Нет, не совсем. Помнится, когда я сидел на мели, вы навещали меня на Шарлот Стрит.

– Да, действительно. Я даже помню, что вы были должны квартирную плату за пять недель и вам пришлось расстаться с часами за сравнительно небольшую сумму.

– Мой милый Солсбери, ваша память достойна восхищения. Да, у меня не было денег. Но самое интересное то, что вскоре после нашей встречи дела у меня пошли еще хуже. Один из моих друзей, описывая мое финансовое положение, употребил термин «полная труба». Я хочу напомнить, что никогда не одобрял сленга, но ситуация была именно такой. Но, может быть, мы не будем загораживать вход и войдем внутрь? Вдруг кому-нибудь еще кроме нас захочется отобедать. Ведь это, Солсбери, одна из человеческих слабостей.

– Разумеется. Я как раз размышлял, не занят ли стол в углу – знаете, тот, с бархатной обивкой.

–Знаю. Там свободно. Да, как я говорил, дела у меня пошли еще хуже.

– И что же вы предприняли? – спросил Солсбери, снимая шляпу, присаживаясь на край стула и бросая предвкушающий взгляд в сторону меню.

– Что я сделал? Ну как же. Я сел и погрузился в размышления. У меня было хорошее классическое образование и явственное отвращение к бизнесу любого рода; с этим капиталом мне предстояло жить дальше... Господи, и есть же люди, которые находят маслины отвратительными! Какое жалкое филистерство! Вы знаете, Солсбери, я часто думаю, что мог бы писать прекрасные стихи под воздействием маслин и красного вина. Я предлагаю остановиться на кьянти. Оно здесь, возможно, не так уж и хорошо, но графины просто очаровательны.

– На мой взгляд, оно здесь недурное. Мы можем заказать большой графин.

– Прекрасно. Да... После этого я задумался о своих перспективах и решил посвятить себя литературе.

– Неужели? Довольно странно. Тем не менее, как мне кажется, ваши обстоятельства с тех пор значительно улучшились.

– Тем не менее! Какое пренебрежение к благородной профессии! Боюсь, Солсбери, что вы лишены понятия о величии художника. Вы видите меня сидящим за столом – или, во всяком случае, можете увидеть, если пожелаете – с пером, чернилами и обыкновенной пустотой вокруг, а если вы придете через несколько часов, вы обнаружите творение! По крайней мере, есть такая вероятность.

– Разумеется. Я просто полагал, что литература не особо доходный промысел.

– Вы ошибаетесь. Она щедро воздает за труды. В качестве примера могу привести тот факт, что вскоре после нашей последней встречи мне удалось получить небольшой доход. Мой умерший дядя оказался неожиданно щедрым.

– Ах, вот как. Должно быть, это было кстати.

– Это было кстати, вне всяких сомнений. Я всегда рассматривал это как пожертвование на мои изыскания. Я отрекомендовался литератором, но, может быть, мне было бы правильнее назваться исследователем. Человеком науки.

– Черт возьми, Дайсон, вы действительно сильно изменились за последние несколько лет. Сказать по правде, вы представлялись мне городским бездельником вроде тех, что с мая по июль целыми днями шатаются по северной стороне Пикадилли.

– Совершенно верно. Но в то время я, так сказать, бессознательно формировался. Мой отец был слишком беден, чтобы отправить меня в университет. В своем невежестве я роптал на то, что не сумел завершить образования. Но это было заблуждением юности, Солсбери; моим университетом и оказалась Пикадилли. Именно там я начал изучать ту великую науку, которой посвящаю свои силы и сейчас.

–Какую науку вы имеете в виду?

– Науку большого города; физиологию Лондона; буквально и метафизически – величайший предмет, доступный человеческому разуму. Я бы уподобил его изысканнейшему блюду; и все же иногда меня просто оглушает мысль о величии и сложности Лондона. Париж можно понять, потратив достаточно времени на его изучение, но Лондон всегда останется тайной. В Париже можно сказать: «Вот здесь живут актрисы, здесь – богема и неудачники; но в Лондоне все иначе. Можно вполне обоснованно определить некую улицу как место, где, скажем, обитают прачки, но на втором этаже одного из домов неожиданно найдется человек, изучающий корни халдейских слов, а в мансарде отыщется умирающий и забытый художник.

– Я вижу, что вы тот же Дайсон, не изменившийся и не изменимый, – сказал Солсбери, отпив немного кьянти. – Мне кажется, что слишком богатое воображение подводит вас, и тайны Лондона существуют только в вашем сознании. Лично мне этот город кажется достаточно скучным местом. Мы редко слышим здесь о действительно артистичном преступлении, тогда как в Париже это самое обычное дело.

– Пожалуйста, налейте мне еще немного. Благодарю. Вы ошибаетесь, мой дорогой друг, вы действительно ошибаетесь. Что касается преступлений, то Лондону совершенно нечего стыдиться. Наша проблема скорее в том, что нам нужны не Агамемноны, а Гомеры. Что называется, carentquia vate sacro.

– Цитату я припоминаю, но не совсем улавливаю вашу мысль.

– Попросту говоря, в Лондоне нет хороших журналистов, которые специализировались бы на этой теме. Наш средний репортер чрезвычайно скучен; любая история, которую он рассказывает, оказывается испорченной самим процессом рассказа. То, что кажется ему страшным и способно вызвать у него ужас – убого до плачевности. Его не удовлетворит ничего, кроме вульгарной красной крови, и каждый раз, когда он до нее добирается, он сильно преувеличивает ее количество, считая из-за этого, что история удалась. Но ведь это убого. Кроме того, по какому-то любопытному совпадению, именно самые пошлые и жестокие убийства вызывают наибольший интерес и получают самое хорошее освещение. К примеру, я почти уверен, что вы ничего не слышали о Харлесденском деле.

– Нет. Во всяком случае, ничего не могу припомнить.

– Разумеется. А это любопытная история. За кофе я вам ее расскажу. Как вы знаете – или не знаете, – Харлесден расположен на окраине Лондона, но это нечто совсем иное, чем старые добрые замшелые пригороды вроде Норвуда или Хэмпстеда, настолько же иное, насколько эти два пригорода отличаются друг от друга. Хэмпстед, например – это место, где огромное здание в китайском стиле может соседствовать с тремя акрами земли, застроенными домиками из сосновых досок, причем все это в последнее время находят артистичным; а Норвуд – это место, где живут семьи преуспевающих представителей среднего класса, которые покупают дом, «потому что рядом дворец», и начинают тяготиться этой же самой близостью ко дворцу через шесть месяцев. Но Харлесден – это место, в котором нет ничего характерного. Оно слишком ново, чтобы хоть чем-то выделяться. Ряды красных домов, ряды белых домов, ярко-зеленые жалюзи, маленькие задние дворики, которые называют садами, и несколько плохих магазинов, – но в тот самый момент, когда начинает казаться, что портрет этого места готов, все неожиданно исчезает.

– Куда, черт возьми? Я полагаю, дома не рушатся у вас на глазах?

– Не совсем. Но Харлесден как целое исчезает. Улица, по которой вы идете, вдруг превращается в пустынную тропинку, глядящие на вас дома – в вязы, а их задворки – в зеленые луга. Вы мгновенно переноситесь из города на лоно природы. Здесь нет той постепенности перехода, которая свойственна небольшим захолустным городкам, где лужайки и сады постепенно становятся все шире, а дома стоят все реже – граница очень резка. По-моему, жители Харлссдена в основном работают в Сити. Я пару раз видел переполненный автобус, едущий в ту сторону. Но тем не менее, даже в полночной пустыне не бывает так одиноко, как там в полдень. Такое чувство, что попадаешь в мертвый город; залитые солнцем улицы пусты, и мысль о том, что это тоже часть Лондона, – выглядит странной.

Так вот, год или два назад там жил один доктор. Он поселился в самом конце одной из этих сияющих улиц, привинтил к двери медную табличку и повесил красную лампу, но сразу за его домом начинались далеко уходящие на север поля. Не знаю, какая причина заставила его поселиться в таком глухом месте. Возможно, доктор Блэк, как мы его назовем, был предусмотрительным человеком и ориентировался на будущее. Как выяснилось впоследствии, его родственники много лет назад потеряли с ним связь и даже не знали, что он стал доктором, не говоря уже о его местожительстве. Как бы там ни было, он поселился в Харлесдене, имел кое-какую практику и необычайно красивую жену. Люди часто видели их вместе во время прогулок летними вечерами, и, насколько можно было судить, доктор Блэк и его жена были привязаны друг к другу. Эти прогулки продолжались всю осень, а затем прекратились – что особенного: вечера стали холодными и темными, и желающих гулять стало меньше.

В течение всей зимы никто не видел миссис Блэк; своим пациентам доктор обычно отвечал, что «нездорова, но к весне, несомненно, поправится». Но наступила весна, потом лето, а миссис Блэк все так же не было видно, и это стало одной из тем, обсуждаемых за чаепитиями, которые, как вам известно, являются единственным развлечением в пригородах такого рода. На доктора Блэка начали косо посматривать, и его практика, и так небольшая, быстро пришла в полный упадок. В скором времени соседи уже перешептывались, что доктор попросту решил избавится от миссис Блэк, и она мертва.

Но это было не так – в июне ее увидели опять. Это произошло воскресным вечером, в один из немногих прекрасных дней, которые нам дарит английский климат, когда пол-Лондона выезжает в поля на север, юг, восток и запад, чтобы вдохнуть запах цветущего боярышника и посмотреть, не распустились ли уже дикие розы на живых изгородях. Я сам выехал из дома рано утром, довольно долго гулял и, уже направляясь домой, очутился в Харлесдене. Чтобы быть совсем точным, скажу, что я зашел выпить кружку пива в довольно преуспевающее заведение под названием «Генерал Гордон», и, бесцельно бродя после этого неподалеку, заметил необъяснимо соблазнительную дыру в живой изгороди. За ней был луг, по которому я решил прогуляться.