Артур Макен Сокровенный свет (стр. 3 )

К его разочарованию, однако, скандал быстро стих, и остались только приближающиеся к нему нетерпеливые женские шаги и грузный топот мужчины. Скрытый тенью стены, он видел, как две фигуры подходили все ближе; мужчина был явно пьян и тратил много усилий, чтобы избежать столкновений со стенами; в его покачиваниях из стороны в сторону было что-то от борющегося с ветром корабля. Лицо женщины было залито слезами. Она глядела прямо перед собой, но в тот самый момент, когда они проходили мимо Солсбери, пламя в ее душе вспыхнуло вновь, и она обрушилась на своего спутника:

– Ты низкий мерзавец, подлый, презренный трус, – заговорила она после неразборчивого потока проклятий, – ты считаешь, что я живу для того, чтобы всю жизнь работать на тебя и прислуживать тебе, пока ты гоняешься за этой девкой с Грин Стрит и пропиваешь каждый пенни, который у тебя появляется! Ты ошибаешься, Сэм. Я больше не собираюсь этого терпеть. Будь ты проклят, грязный вор! Я больше не хочу иметь ничего общего с тобой и твоим хозяином. Ты можешь делать что угодно – единственное, чего мне хочется, это чтоб все кончилось для тебя как можно хуже.

В руках у женщины мелькнул лист бумаги; она скомкала его и швырнула прочь. Он упал у ног Солсбери. Женщина рванулась вперед и исчезла в темноте; ее спутник медленно поплелся следом, бормоча что-то неразборчиво-озабоченное. Солсбери выглянул из подворотни – тот брел по тротуару, время от времени останавливался и, некоторое время покачавшись на месте, начинал нерешительное движение вперед по новой траектории.

Небо уже прояснилось, и высокие белые облака плыли мимо луны, задевая ее своими рваными краями. Луна то появлялась, то исчезала, и, дождавшись момента, когда ее ясный белый свет упал в проход, Солсбери нагнулся и увидел маленький комок мятой бумаги, который женщина швырнула на мостовую. Крайне заинтересованный, Солсбери подобрал его, сунул в карман и продолжил свое путешествие.

3

Солсбери был человеком привычки. Когда, промокший до костей, в прилипшей к телу одежде и гадко сочащейся шляпе, он вернулся домой, первым делом он подумал о своем здоровье (о нем он проявлял непрестанную заботу). Поэтому, сняв одежду и облачившись в теплую сорочку, он приступил к приготовлению потогонного средства, в качестве которого он использовал смесь джина с горячей водой – ее он обычно подогревал над одной из тех спиртовых ламп, которые чуть смягчают тяготы жизни современного отшельника. Вскоре приготовления были закончены, и смятенные чувства Солсбери несколько успокоились под воздействием выкуренной им трубочки; придя в состояние блаженной безучастности, он лег в постель, не думая ни о своем приключении в темной подворотне, ни о зловещих фантазиях Дайсона, омрачивших его обед.

На следующее утро Солсбери позавтракал в том же состоянии духа – его правилом было ни о чем не думать до завершения трапезы. Но когда стоявшие перед ним тарелка и чашка опустели, и в его руке задымилась утренняя трубка, он вспомнил о маленьком комке бумаги и начал шарить в карманах своего мокрого пиджака. Он не помнил, в какой карман он сунул свою находку, и, обыскивая один карман за другим, испытал страх, что не обнаружит ее вообще, хотя вряд ли он сумел бы объяснить, почему он придает такое значение предмету, которому, скорей всего, место было в куче мусора. Но он облегченно вздохнул, когда его пальцы коснулись мятого комка, лежавшего во внутреннем кармане.

Осторожно вынув скомканный листок, он положил его на маленький столик перед креслом с такой осторожностью, словно в руках у него был драгоценный камень. Некоторое время он сидел и курил, разглядывая свою находку и перемещаясь от искушения бросить ее в огонь, дабы покончить со всей этой историей, к попыткам догадаться, что написано на бумаге, и почему рассерженная женщина с такой силой отшвырнула ее прочь. Как и следовало ожидать, верх взяло любопытство – Солсбери взял бумажку и развернул ее с легким отвращением.

Перед ним лежал грязный листок обыкновенной бумаги, выдранный, по всей видимости, из дешевого блокнота. На нем было несколько строчек, написанных странным судорожным почерком. Солсбери наклонил голову, нетерпеливо прочел написанное на листке, глубоко вздохнул, откинулся в кресле, широко открыл глаза и неожиданно для себя залился смехом, таким долгим, громким и раскатистым, что хозяйский ребенок этажом ниже проснулся и откликнулся испуганным плачем. Но Солсбери продолжал хохотать во все горло, перечитывая то, что казалось лишенной всякого смысла чушью:

«К. пришлось уехать к друзьям в Париж, – гласила запись, – Трэверс Хэндл С».

«Раз – трава,
Два – вдова,
Три – кленовые дрова».

Солсбери взял лист, смял его точно так же, как рассерженная женщина прошлой ночью, и нацелился комком в камин. Однако он не швырнул его туда, а небрежно бросил на стол и опять засмеялся. Полный идиотизм надписи был даже оскорбителен, и ему стало стыдно за свой интерес – нечто подобное испытывает человек, который, открыв газету, с надеждой углубляется в колонку срочных объявлений, но не находит ничего, кроме банальной рекламы.

Солсбери подошел к окну и выглянул наружу. Там текла вялая утренняя жизнь его квартала – девушки в неряшливо отутюженных платьях чистили Пороги, совершали обычный обход продавец рыбы и мясник, стояли у дверей своих лавок мелкие торговцы, изнемогающие от отсутствия клиентов и смысла жизни. Висящая в отдалении синеватая дымка наделяла вид из окна некоторым величием, но в целом картина была удручающей и могла бы привлечь интерес разве что человека, занятого изучением лондонской жизни во всех се аспектах.

Солсбери с отвращением отошел от окна и уселся в мягкое кресло, обитое ярко-зеленой тканью и украшенное желтым позументом – мебель была гордостью его хозяйки. Здесь он погрузился в свое обычное утреннее занятие – внимательнейшее чтение романа на тему любви и конного спорта, написанного в манере, заставлявшей предположить добросовестно-целомудренное сотрудничество конюха и курсистки. Будь все как обычно, роман поглотил бы его внимание как минимум до полудня, но в этот день он быстро начал ерзать в кресле, откладывал книгу и брал ее снова, и в конце концов начал раздраженно ругаться про себя. Приходилось признать, что идиотская считалка с найденного в подворотне листка прочно засела в его голове, и что бы он ни делал, не было никакой возможности прекратить это внутреннее бормотание: «Раз – трава, два – вдова, три – кленовые дрова». Это стало настоящей мукой, совсем как какая-нибудь модная песенка из репертуара мюзик-холла, распеваемая повсюду в любое время дня и ночи и по меньшей мере полгода вдохновляющая уличных мальчишек.

Солсбери вышел из дома и попытался избавиться от приставшей к нему считалки среди толкотни и уличного шума. Но то и дело он замечал, что идет по какому-нибудь пустынному переулку в стороне от людского потока, ломая голову над смыслом этой, очевидно, бессмысленной фразы.

Когда наступил четверг, Солсбери почувствовал облегчение, вспомнив, что ему предстоит встреча с Дайсоном; болезненные выдумки оригинала-литератора показались ему занимательными в сравнении с лабиринтом, в который попал его рассудок, без конца твердящий одно и то же заклинание.

Жилище Дайсона располагалось на одной из тихих улиц, спускающихся от Стрэнда к реке, и когда Солсбери поднялся по узкой лестнице в комнату своего приятеля, он увидел, что дядюшка Дайсона и впрямь оказался полезен племяннику. Покрытый ковром пол сиял и переливался всеми красками востока – это был, как с некоторой напыщенностью сообщил Дайсон, «закат в мечте», а шторы с поблескивающими золотыми нитями преграждали тусклому свету уличных фонарей путь в комнату. На полках мореного дуба стояли кувшины и тарелки старинного французского фарфора, а офорты на превосходной японской бумаге были явно не из тех, что можно приобрести на Хэймаркет или Бонд Стрит. Присев возле камина, Солсбери вдохнул смешанный запах благовоний и табака и ощутил некоторую растерянность перед всем этим великолепием после зеленого репса, олеографий и зеркала в позолоченной раме, украшавших его собственные апартаменты.

– Рад, что вы пришли, – сказал Дайсон. – Уютная комнатка, не правда ли? Вы неважно выглядите, Солсбери. Что-нибудь не так?

– Нет, но я, признаться, сильно измотался в последние несколько дней. Дело в том, что со мной произошел странный... Произошло странное приключение, можно сказать так. Сразу после нашей встречи. Я испортил себе немало нервов. Но самое любопытное в том, что все это полная чушь. Потом я расскажу. Вы, кажется, собирались продолжить ту странную историю, которую начали в ресторане.

– Да. Но я боюсь, Солсбери, что вы неисправимы. Вы раб того, что вы называете реальной действительностью. Согласитесь, что в глубине души вы считаете всю свойственную этой истории необычность моей выдумкой, а на самом деле она проста, как полицейский протокол. Но раз уж я начал, я продолжу. Перед этим мы что-нибудь выпьем, а вы вполне можете закурить свою трубку.

Дайсон подошел к дубовому серванту и вынул из него пузатую бутылку вместе с парой позолоченных стаканов.

– Бенедиктин, – сказал он, – выпьете немного?

Солсбери согласился, и следующие несколько минут оба они сосредоточенно курили, прихлебывая из стаканов. Наконец, Дайсон начал.

– Так, – сказал он, – мы остановились на дознании? Нет, с этим мы покончили. А, вспомнил. Я сказал, что в целом добился успеха в своем расследовании, не так ли?

– Да, именно так. Если быть абсолютно точным, последними вашими словами были «несмотря ни на что».

– Абсолютно точно. Позапрошлой ночью я думал об этом и пришел к выводу, что это «что», на которое я отказываюсь смотреть, на самом деле очень большое «что». Чтобы выразиться яснее, признаюсь: все, что мне удалось выяснить, на самом деле ни к чему не сводится. Я так же далек от сути дела, как и прежде. Однако я могу рассказать вам то, что знаю. Вы помните, что на меня произвели большое впечатление слова одного из участвовавших в дознании докторов. Поэтому я решил, что в первую очередь надо попытаться вытянуть из доктора что-нибудь более вразумительное. Мне удалось добиться, чтобы меня представили ему, и он назначил мне встречу. Он оказался приятным и добрым человеком, довольно молодым и совершенно не похожим на типичного служителя медицины – наша встреча началась с того, что он предложил мне виски и сигары. Я решил, что нет смысла ходить вокруг да около, и начал с того, что меня поразило его заключение, приведенное в статье о Харлесденском деле – с этими словами я протянул ему газету, где его слова были подчеркнуты.