Артур Макен Сокровенный свет (стр. 6 )

Внутри, на подушечке из мягкой шерсти, лежал самый прекрасный из всех драгоценных камней, нечто такое, о чем Дайсон не мог и помыслить, и внутри этого камня мерцало сияние всех небесных звезд, нежная зелень прибрежного моря, пламя рубина и темно-фиолетовые лучи, а из самого его центра, казалось, бил фонтан огня, расшибающийся на тысячи разноцветных искр. Дайсон перевел дыхание и откинулся в кресле. Закрыв лицо руками, он погрузился в размышления. Камень напоминал опал, но из долгого изучения ювелирных витрин Дайсон знал, что опалов размером даже в одну восьмую этого не бывает. Он еще раз поглядел на камень с чувством, близким к ужасу, осторожно положил его под лампу и вгляделся в волшебное пламя, сверкавшее в его центре. Затем он повернулся к коробочке, чтобы посмотреть, не содержит ли она новых чудес. Подняв шерстяную подушечку, на которой покоился камень, он не обнаружил внутри больше никаких драгоценностей, зато нашел небольшую записную книжку, потрепанную и потертую от долгого употребления. Дайсон открыл ее на первой странице и выронил. Там голубыми чернилами было аккуратно выведено имя владельца: «Стивен Блэк, доктор медицины, Оранмор, Девон Роуд, Харлесден».

Прошло несколько минут, прежде чем Дайсон сумел заставить себя снова открыть книжку; ему вспомнился несчастный изгнанник в своей мансарде, его странные речи, лицо, которое он видел в окне, и слова проводившего вскрытие врача. Прижав обложку пальцем, он подумал о том, что может оказаться внутри, и по его спине прошла холодная дрожь. Когда он, наконец, открыл книжку, оказалось, что две первые страницы пусты, а третья исписана четким миниатюрным почерком. Дайсон принялся за чтение, но в его глазах все еще сверкали огни опала.

5

«С юных лет, – читал Дайсон, – я посвящал изучению таинственных и полузабытых областей знания не только весь свой досуг, но и значительную часть времени, оторванного у других занятий. Все то, что обычно называют радостями жизни, никогда не привлекало меня, и я одиноко жил в Лондоне, избегая своих товарищей-студентов, которые отвечали мне тем же, считая меня полностью поглощенным собой несимпатичным человеком. До тех пор, пока мне удавалось удовлетворить свою тягу к знанию особого рода, знанию, само существование которого является глубокой тайной для большинства людей, я был по-настоящему счастлив и часто проводил целые ночи, сидя в своей темной комнате и размышляя о незнакомом мире, на границе которого я оказался.

Моя профессиональная подготовка и необходимость получить диплом на некоторое время оттеснили мои более глубокие интересы на задний план, да еще вскоре после того, как мое образование было завершено, я встретил Эгнис, ставшей впоследствии моей женой. Мы купили новый дом в отдаленном пригороде, и я погрузился в рутину медицинской практики, только изредка вспоминая об оккультном знании, интерес к которому прежде переполнял все мое существо. Я достаточно знал о пути, которым шел раньше, чтобы осознавать, насколько он труден и опасен; я понимал, что идти по нему дальше смертельно рискованно, ибо он ведет в такие области, одна мысль о которых заставляет человеческий разум содрогнуться.

Образ жизни, которым я наслаждался со времени своей женитьбы, на время избавил меня от того, что никак не могло сочетаться с душевным покоем и миром. Но неожиданно – сейчас мне кажется, что все это было делом одной бессонной ночи, когда я лежал на кровати и глядел во тьму – неожиданно, как я сказал, забытая страсть вернулась ко мне, десятикратно усиленная тем перерывом, в течение которого я ей не поддавался.

Наступил рассвет, и когда мои измученные глаза увидели взошедшее солнце, я понял, что моя судьба предопределена, и раз уж я зашел так далеко, то должен теперь твердым шагом идти дальше. Я вернулся к кровати, на которой мирно спала моя жена, лег рядом и разразился слезами, ибо еще вчера лучи заката освещали наш покой и счастье, а рассвет наступил уже в ином мире, где нас обоих ожидал невыразимый ужас.

Не стану подробно описывать того, что последовало. Как обычно, я отправился по делам, ничего не сказав жене. Но вскоре она сама заметила произошедшую во мне перемену. Я проводил свободное время в комнате, которую приспособил под лабораторию; часто случалось, что я покидал ее только на рассвете, когда над Лондоном еще горело множество огней, и каждую ночь я делал маленький шажок к той бездонной пропасти, над которой хотел перекинуть мост, пропасти между сознанием и материей.

Мои опыты были многочисленными и крайне сложными; прошло несколько месяцев, прежде чем я понял, к чему они ведут. Когда же за одну секунду это открылось мне, я почувствовал, как побелело мое лицо и сердце застыло в груди. Но я уже давно утратил способность отступить, остановиться перед дверьми, которые оставалось лишь толкнуть; дороги назад не было. Я был подобен узнику подземелья, видящему лишь тот свет, что просачивается из камеры над его головой; выход был заперт, а побег невозможен.

Эксперимент за экспериментом давали один и тот же результат, и я знал – хотя содрогался при одной мысли об этом – что. скоро мои опыты потребуют материала, который не в силах предоставить ни одна лаборатория и не в состоянии зафиксировать ни один прибор. В работе, которую я не особо надеялся завершить живым, сама основа существования должна была стать ее сырьем; необходимо было удалить у человеческого существа ту эссенцию, которая называется душой, и поместить на ее место (ибо по природному устройству мира в нем нет не заполненных мест) – то, о чем не могут без дрожи говорить человеческие губы и что ужаснее самой смерти. Когда я понял это, я понял и то, кому уготована эта судьба. Я посмотрел в глаза своей жене. Единственное, что я мог сделать, чтобы спасти нас обоих, это взять веревку и удавиться. Я все рассказал ей. Она задрожала, и по ее щекам потекли слезы; рыдая, она призывала свою покойную мать и спрашивала, неужели в моем сердце нет пощады; на это я мог ответить только тяжелым вздохом. Я не скрыл от нее ничего; я сказал ей, чем она станет, и что займет место ее души; я открыл ей весь ждущий ее позор и ужас. Когда вы прочтете это, я буду мертв – если я не уничтожу эту запись, – вы, тот, кто открыл этот футляр и увидел то, что лежит в нем! Если бы вы только могли понять, что скрыто в этом опале!

Однажды ночью моя жена согласилась на то, о чем я ее просил, согласилась со слезами на глазах и краской стыда на своем прекрасном лице – согласилась ради меня. Я распахнул окно, и мы последний раз вместе посмотрели на небо и темную землю. Была прекрасная звездная ночь, дул прохладный ветер. Я поцеловал ее в губы, и ее слезы попали на мое лицо. Этой же ночью она вошла в мою лабораторию, и там, за запертой дверью и закрытыми ставнями (словно я боялся света звезд), под шум кипящего на спиртовой лампе тигля, я совершил то, что должно было свершиться. Та, кого я вывел из лаборатории, уже не была женщиной. Но опал, лежавший на столе, сверкал и переливался огнями, которых еще не видел человеческий глаз, и лучи пламени, заключенного в его центре, жалили мое сердце.

Моя жена попросила меня только об одном – убить ее, когда придет то, о чем я ее предупреждал. Я сдержал свое слово».

Больше в записной книжке не было ни строчки. Дайсон разжал руку, и книжка упала. Повернувшись, он посмотрел на сияющий сокровенным светом опал, а затем, охваченный волной непреодолимого ужаса, схватил камень, швырнул его на пол и с силой опустил на него каблук. Его лицо побелело, и несколько секунд он не мог унять охватившую его дрожь. Затем он одним прыжком пересек комнату и замер, прислонясь к двери. Раздалось шипение, похожее на свист высвобождающегося пара, и он увидел тонкую струйку густого желтого дыма, медленно змеящуюся из самого центра треснувшего камня. Потом из дыма вырвался узкий язычок белого огня, сверкнул в воздухе и исчез, а на полу осталось нечто, напоминающее уголь, черное и крошащееся от прикосновения.

пер. В. Пелевина