Артур Макен Сокровенный свет (стр. 4 )

«Оно поразило вас, вот как? – сказал он, с любопытством глядя на меня. – Ну что ж, все Харлесденское дело поразительно. Я думаю, что некоторые его детали просто уникальны – без всяких преувеличений».

«Именно так, – отозвался я, – именно поэтому я проявляю к нему интерес и хочу узнать о нем больше. Мне кажется, что если кто-нибудь и способен дать мне интересующую меня информацию, так это вы. Что вы думаете по этому поводу?» Это был очень откровенно поставленный вопрос, и доктор несколько опешил.

«Насколько я понимаю, – сказал он, – вами движет чистое любопытство. Думаю, что вполне могу изложить вам свое мнение. Так вот, мистер э... мистер Дайсон, я полагаю, что мистер Блэк убил свою жену».

«Но ведь вердикт, – сказал я, – вердикт был следствием вашего собственного заключения».

«Это верно. Но вердикт был вынесен на основании фактической стороны наблюдений, которые сделали мы с коллегой, и, учитывая все обстоятельства, я считаю, что следствие поступило очень разумно. Не представляю, что еще они могли сделать. Но я придерживаюсь своей точки зрения, и хочу добавить, что меня не удивляет поступок Блэка. Я считаю, его действия были оправданы».

«Оправданы! Как вы можете говорить такое?» – воскликнул я. Как вы понимаете, я был изумлен этими словами. Доктор сделал полный оборот на своем вертящемся стуле и пристально поглядел на меня перед тем, как ответить.

«Как я полагаю, вы не являетесь ученым? Нет. Тогда будет бессмысленно углубляться в детали. Я всегда был однозначно против всяких попыток совмещения психологии с физиологией, и считаю, что каждой из этих наук предстоит претерпеть большие изменения. Никто ясней меня не осознает непроходимую пропасть, отделяющую мир сознания от сферы материального. Мы знаем, что каждое изменение в сознании сопровождается перестановкой молекул серого вещества, и это все. Какова связь между этими явлениями, и почему они происходят одновременно, неизвестно, и большинство авторитетов в этой области полагает, что это никогда не станет известно. И все же я скажу вам, что когда со скальпелем в руке я делал свое дело, несмотря на все эти теории у меня крепло убеждение, что передо мной не мозг мертвой женщины и вообще не мозг человеческого существа. Разумеется, передо мной было лицо – но совершенно спокойное и лишенное малейшего выражения. Без сомнения, это было красивое лицо, но я скажу вам откровенно, что когда оно было живым, я не согласился бы взглянуть на него за тысячу гиней. Даже за две тысячи».

«Милостивый государь, – сказал я, – вы удивляете меня до крайности. Высказали, что это не был мозг человеческого существа. Что же тогда это было?»

«Мозг дьявола», – сказал он. Эти слова он произнес совершенно спокойно, и на его лице не дрогнул ни один мускул. «Мозг дьявола, – повторил он, – и я не сомневаюсь, что Блэк нашел способ положить этому конец. Я не виню его. Чем бы ни являлась миссис Блэк, для этого мира она не подходила. Выпьете еще? Нет? До свидания, до свидания…» Не правда ли, странно, когда такие объяснения исходят от представителя науки? Когда он говорил, что за тысячу гиней и даже за две не согласился бы взглянуть на живое лицо этой женщины, я подумал о том лице, которое видел, но ничего ему не сказал. Я вновь отправился в Харлесден и принялся ходить по магазинам, делая мелкие покупки и стараясь выяснить, известно ли о Блэках что-нибудь кроме того, что было у всех на слуху. Узнать мне удалось крайне мало. Один из продавцов, с которым я говорил, сказал, что хорошо знал покойную – она покупала у него бакалейные товары в количествах, необходимых для ее небольшого хозяйства. Он добавил, что у Блэков не было слуги, но иногда к ним приходила уборщица, которая последний раз видела миссис Блэк за несколько месяцев до смерти. По словам этого человека, миссис Блэк была «очаровательной женщиной», всегда приветливой и внимательной, и, по всеобщему убеждению, так же обожала мужа, как и тот ее.

Но я помнил слова доктора и то, что видел сам. Я еще раз обдумал все, что знал, попытался состыковать факты друг с другом и решил, что единственным человеком, способным оказать мне помощь, является сам доктор Блэк. Я решил найти его. Конечно, его бесполезно было искать в Харлесдене – как я узнал, он уехал сразу после похорон. Вся обстановка дома была продана, и в один прекрасный день доктор Блэк, сунув в карман небольшое портмоне, отбыл в неизвестном направлении. Не было никакой возможности узнать, где он находится, и мне удалось встретить его по чистой случайности.

Однажды я без всякой определенной цели шел по Грей Инн Роуд, глядя по сторонам и придерживая рукой шляпу – был ветреный мартовский день, и верхушки деревьев дрожали и качались. Я поднимался со стороны Холборна и почти дошел до Теобальде Роуд, когда заметил впереди человека болезненного вида с тростью в руке. Что-то в облике этого пешехода вызвало мое любопытство, и я проворно пошел следом с намерением догнать его, когда неожиданный порыв ветра сорвал с его головы шляпу и подкатил ее прямо к моим ногам. Естественно, я поднял шляпу и, направляясь к владельцу, быстро осмотрел ее. Эта шляпа сама по себе стоила биографии: внутри стояло имя мастера с Пикадилли, но я не думаю, что нищий вынул бы ее из мусорного ящика. Я поднял глаза и увидел ожидающего меня доктора Блэка из Харлесдена. Поразительно, не правда ли? Но, Солсбери, какая перемена! Когда я видел доктора Блэка, уверенной походкой спускающегося по лестнице своего дома в Харлесдене, это был человек с прямой спиной, сильными руками и ногами – в общем, мужчина в расцвете сил. А сейчас передо мной горбилось жалкое, согбенное и изможденное существо со впавшими щеками, седеющими волосами и трясущимися руками, чьи глаза выражали отчаяние. Он поблагодарил меня за то, что я поймал его шляпу, сказав: «Не думаю, что сумел бы догнать ее сам – я уже не в силах бегать. Ветреный день, не правда ли, сэр?» С этими словами он собирался уйти, так что мне стоило усилий завязать с ним беседу. Мы вместе пошли в восточном направлении; думаю, что он с наслаждением избавился бы от меня, но я не мог позволить ему уйти, и в конце концов он остановился возле убогого дома на убогой улице. Это был один из самых отвратительных кварталов, какие Мне доводилось лицезреть до сих пор – дома, которые с самого начала были построены безобразными и косыми, казалось, год за годом притягивали к себе всю возможную скверну и сейчас были уже вполне готовы обрушиться. «Я живу наверху, – сказал Блэк, указывая на черепичную крышу, – только не с этой стороны, а с задней. Знаете ли, очень тихо. К сожалению, сейчас я не могу вас пригласить, но, может быть в другой раз». – Я поймал его на слове и сказал, что буду рад проведать его. Он недоуменно посмотрел на меня, словно не в силах понять, какой интерес он может представлять для меня или кого-нибудь еще. Когда я повернулся, чтобы уйти, он рылся по карманам в поисках ключа.

Думаю, вы согласитесь, что я добился неплохих успехов, если я скажу, что за несколько недель я стал его близким другом. Никогда не забуду, как первый раз вошел в его комнату; надеюсь, что больше никогда не увижу такой униженной и жалкой нищеты. Со стен струпьями свисали отстающие обои, рисунок на них уже был неразличим – чего там, даже след рисунка давно исчез; все пропитала копоть зловонной улицы. Только в одном конце комнаты можно было стоять выпрямившись; вид убогой кровати и запах разложения, пронизывавший все вокруг, вызвал у меня дурноту. Я застал его жующим кусок хлеба; он явно был удивлен тем, что я выполнил обещание нанести ему визит, но кресло все же подвинул и уселся на кровати сам.

С тех пор я часто навещал его, и мы подолгу беседовали, но он никогда не упоминал ни о Харлесдене, ни о своей жене. Видимо, он считал, что я не знаю об этой истории, а если и знаю, то не свяжу респектабельного доктора Блэка из Харлесдена с бедным обитателем мансарды в лондонских трущобах. Он был странным человеком, и в долгие минуты, когда мы сидели друг напротив друга и курили, я часто размышлял, был ли он в своем уме, ибо самые смелые мечты Парацсльса и розенкрейцеров показались бы скучной обыденностью по сравнению с теориями, которые он откровенно излагал в своей грязной каморке. Однажды я решился на нечто вроде намека, сказав ему, что его высказывания противоречат всем научным знаниям и человеческому опыту.

«Нет, – сказал он, – насчет опыта вы неправы, потому что мой опыт тоже чего-то стоит. Я не интересуюсь бездоказательными теориями и сумел подтвердить то, о чем говорю, заплатив поистине страшную цену. Есть области знания, которых вы никогда не коснетесь, и которых мудрый человек страшится как чумы, избегая даже приближаться к ним, – области, в которые я проник. Если бы вы знали, если хотя бы сумели представить себе, что один или два человека совершили в нашем тихом мире, душа содрогнулась бы у вас в груди. То, что вы от меня слышали – просто шелуха, скрывающая подлинную науку – науку, которая подобна смерти, которая страшнее смерти для тех, кто сумел ею овладеть. Да, когда люди говорят, что в мире есть непостижимые вещи, они вряд ли догадываются о том неизмеримом ужасе, который они несут в себе, и которым они постоянно окружены».

В этом человеке было что-то восхитительное; меня тянуло к нему, и я испытывал сожаление, что дела заставили меня покинуть Лондон на месяц или два; мне не хватало наших странных бесед. Через несколько дней после приезда я решил навестить его, но когда я, как прежде, два раза позвонил, никто не ответил. Я звонил снова и снова, и уже собирался уйти, когда дверь распахнулась и неопрятная женщина спросила, чего я хочу. По взглядам, которые она на меня бросала, я решил, что она принимает меня за переодетого полицейского, интересующегося кем-то из ее жильцов. Но когда я спросил ее о мистере Блэке, выражение ее лица изменилось.

«Мистера Блэка здесь нет, – сказала она, – и не будет. Он уже шесть недель как помер. Я всегда считала, что он чуть тронутый, и от каких-то неприятностей у него не все в порядке с головой. Он каждое утро уходил на прогулку с десяти до часа, а однажды в понедельник поднялся наверх, захлопнул за собой дверь, а потом, когда мы как раз садились обедать, как заорет! Он так вопил, что я чуть концы не отдала. Потом начал в пол топать, а потом сбежал вниз и так ругался – слов нет. Кричал, что его ограбили, украли что-то такое, что стоит миллионы. А потом повалился на пол, и мы решили, что он помер. Отнесли мы его в комнату, положили на кровать. Я рядом села, а муж пошел искать доктора. Еще окно было открыто, а на полу такая маленькая коробочка, тоже открытая. Но никто, конечно, в окно залезть не мог, а чтоб у него было что-нибудь ценное, этому никогда не поверю, потому что он за жилье месяцами не платил, и муж его даже хотел на улицу выставить, нам тоже как людям жить надо. Но я не соглашалась, потому что он был какой-то странный, а раньше, видно, был человек приличный. Потом пришел доктор, посмотрел на него и сказал, что все. Той ночью он и помер, когда я рядом сидела, и что я скажу, это то, что мы на нем понесли убыток, потому что вес, что у него было, тряпье какое-то, даже продать толком нельзя».