Артур Макен Сокровенный свет (стр. 5 )

Я дал женщине полсоверена за беспокойство и пошел домой, размышляя о мистере Блэке, об эпитафии, которой он удостоился от своей хозяйки и о его странных словах про ограбление. Полагаю, бедняга мог не опасаться на этот счет – видимо, он действительно был сумасшедшим, и смерть настигла его во время очередного приступа его мании. Его хозяйка сказала, что один или два раза, когда ей по какому-то делу надо было подняться в его комнату (видимо, с целью потребовать квартирную плату), он не пускал ее внутрь около минуты, а когда она входила, она видела, как он прячет в углу у окна маленькую коробочку. Скорей всего, он страдал навязчивой идеей сокровища и посреди окружавшей его нищеты воображал себя богатым человеком. Explicit, мой рассказ завершен, и вы видите сами, что хоть я и познакомился с Блэком, мне не удалось ничего узнать ни о его жене, ни об истории ее смерти. Это и есть Харлесденское дело, Солсбери, и я думаю, что оно интересует меня все сильнее именно потому, что никакой возможности узнать о нем что-нибудь новое не существует.

– Прекрасно, Дайсон. Но мне все же кажется, что вы стараетесь окружить эту историю таинственным ореолом собственного производства. Вспомните заключение доктора. Почему не предположить, что Блэк убил свою жену в момент обострения своего помешательства?

– Что? Но если вы обращаетесь к словам доктора, значит, вы готовы согласиться и с тем, что эта женщина была чем-то слишком чудовищными ужасным, чтобы позволить ей остаться на земле? Вы помните, что доктор сказал о мозге дьявола?

– Да, да. Но он, без всякого сомнения, говорил метафорически. Еслисмотреть на вещи просто, это, действительно, совсем обычное дело.

– Возможно, вы и правы. Но я остаюсь при своем мнении. Впрочем, спорить на эту тему дальше бессмысленно. Еще бенедиктина? Отлично. Если хотите покурить, рекомендую вот это. Вы, кажется, говорили, что вас что-то беспокоит? Что-то такое, что произошло в тот вечер, когда мы вместе отобедали?

– Да, я испытываю беспокойство, Дайсон, очень сильное беспокойство. Я... Но это такой пустяк, Дайсон, такой абсурд, что мне даже стыдно говорить об этом.

– Бросьте, Солсбери. Рассказывайте все как есть, абсурд это или нет.

После долгих колебаний и извинений Солсбери рассказал свою историю и неохотно повторил бессмысленные слова с мятого листка бумаги, ожидая вызвать у Дайсона взрыв хохота.

– Ну не бред ли, что я позволяю себе волноваться из-за такой чепухи? – спросил он, повторив считалку с «раз-два-три».

Дайсон выслушал весь рассказ в полной тишине, и на несколько секунд погрузился в глубокое раздумье.

– Да, – сказал он наконец, – как любопытно, что вы оказались в этой подворотне именно тогда, когда мимо шли эти двое. Но я не думаю, что следует называть чепухой то, что написано на этой бумажке. Конечно, звучит это странно, но наверняка имеет для кого-то смысл. Повторите-ка весь текст еще раз, я его запишу, и можно будет попробовать расшифровать его, хоть я и сомневаюсь, что у нас что-нибудь выйдет.

И вновь пришлось негодующим губам Солсбери повторять этот ненавистный словесный мусор, пока Дайсон аккуратно записывал слово за словом на бумажном листе.

– Гляньте-ка, – сказал он, – расположение слов тоже может иметь значение. Все правильно?

– Да, это просто копия. Но я не думаю, что вам удастся что-нибудь отсюда выудить. Судя по всему, это полная ахинея, бессмысленные каракули. Мне пора идти, Дайсон. Нет, спасибо, больше не буду – для меня это слишком крепкая штука. Спокойной ночи.

– Полагаю, вам будет интересно узнать результат – если я его, разумеется, получу?

– Вовсе нет. Не хочу больше ничего об этом слышать. Если вы сделаете какое-нибудь открытие, располагайте им по вашему усмотрению.

– Хорошо. До свидания.

4

Через много часов после того, как Солсбери вернулся в компанию обтянутого зеленым репсом кресла, Дайсон все еще сидел за секретером (который сам по себе был настоящей японской поэмой), курил одну трубку за другой и размышлял над рассказом приятеля. Очевидная странность записки, которая чуть не выбила Солсбери из колеи, показалась Дайсону любопытной, и он то и дело перечитывал ее, особенно считалку в конце. Он решил, что перед ним не шифр, а какой-то намек или символ, и женщина, которая отшвырнула записку прочь, не имела ни малейшего понятия о ее смысле. Она просто работала на этого «Сэма», которого обругала и бросила, а тот, в свою очередь, работал на кого-то другого, возможно – на того, кто скрывался за буквой «К». и должен был навестить своих французских друзей. Но что означало «Трэверс Хэндл С»? Здесь был корень загадки, и даже весь виргинский табак в мире не смог бы прояснить ее. Это могло быть чьим-то именем, но слова могли означать и просто «Перекладина Ручка С». Все это казалось безнадежным, но Дайсон, считавший себя Веллингтоном таинственного, отправился спать в уверенности, что рано или поздно он набредет на след.

Следующие несколько дней он целиком посвятил своим литературным трудам, остававшимся тайной даже для его близких друзей, которые безуспешно обыскивали книжные полки на вокзалах в поисках хоть какого-нибудь результата стольких бессонных часов, проведенных за японским секретером в обществе крепкого табака и чая. В этот раз Дайсон оставался в своей комнате четыре дня.

Наконец, с облегчением отложив перо, он вышел на улицу, чтобы расслабиться и вдохнуть свежего воздуха. Уже горели газовые фонари, и долетали крики разносчиков, предлагавших прохожим последний выпуск вечерних газет; Дайсону хотелось тишины, и он неторопливо пошел прочь из шумного Стрэнда, направляясь на северо-запад. Скоро он оказался на улицах, стены которых откликались эхом на звук его шагов. Перейдя недавно вымощенную широкую улицу и продолжив свое движение на запад, Дайсон вскоре обнаружил, что забрел далеко вглубь Сохо. Вокруг опять появилась жизнь – прохожего соблазняли редкие вина из Франции и Италии, продававшиеся по подозрительно низким ценам; в одном магазинчике был удивительно большой выбор сыров, в другом – оливковое масло, в третьем – целый лес раблезианских колбасок, в четвертом – вся парижская пресса. Кэбы сюда почти не заезжали, и представители множества наций прогуливались прямо в центре улицы; на все это из окон глядели погруженные в мечтательную задумчивость местные обитатели.

Дайсон медленно шел сквозь пеструю толпу по булыжной мостовой, поглядывая на ощетинившиеся батареями бутылок витрины и прислушиваясь к долетающим обрывкам французской и немецкой, итальянской и английской речи. Он дошел почти до конца улицы, когда его внимание привлек небольшой магазинчик на углу, сильно отличавшийся от своих соседей. Это была типичная лавка из бедного квартала, чисто английская по своему духу. Здесь продавали табак и сладости, дешевые трубки из глины и вишневого дерева, грошевые учебники и подставки для перьев, украшенные для пущего соблазна юмористическими стихами; были здесь и газетенки, свидетельствующие о борьбе чувственности за свое место в этом мире, давно порабощенном простыми истинами вечерних газет, развернутые листы которых покачивались под ветром у входа.

Дайсон взглянул на вывеску у дверей и замер на месте. Некоторое время он стоял над решеткой водостока, парализованный тем, что увидел: фамилия на вывеске была «Трэверс». Дайсон посмотрел на угол стены возле фонаря и прочел белую надпись на голубом фоне: «Хэндл Стрит, W. C» (ниже была та же надпись, выполненная менее яркими буквами). Дайсон удовлетворенно откашлялся, без дальнейших размышлений стремительно вошел в магазинчик и уставился прямо в глаза толстяку за прилавком. Тот поднялся на ноги и ответил несколько удивленным взглядом.

– Чем могу быть вам полезен, сэр? – произнес он стандартную фразу.

Дайсон наслаждался ситуацией, а на лице толстяка постепенно проступало недоумение. Дайсон аккуратно положил свою трость на прилавок и, склонясь над ней, медленно и со значением произнес:

– Раз – трава, два – вдова, три – кленовые дрова.

Дайсон рассчитывал, что его слова произведут определенный эффект, и не ошибся. Лавочник замер с открытым ртом, словно вытащенная из воды рыба, и схватился за прилавок. Когда он, наконец, заговорил, из его горла вырвалось клокочущее бормотание:

– Не могли бы вы повторить, сэр? Боюсь, что я не до конца понял.

– Дражайший, я не собираюсь делать ничего подобного. Вы отлично слышали мои слова. Я вижу, у вас тут есть часы. Не сомневаюсь, что они замечательно ходят. Даю вам ровно одну минуту.

Лавочник глядел на него в мучительной нерешимости, и Дайсон почувствовал, что надо действовать смелее.

– Короче, Трэверс, время на исходе. Я думаю, ты слышал о К. Помни, что твоя жизнь у меня в руках. Ну!

Дайсон был поражен результатом своего наглого заявления. Лавочник съежился, задрожал от ужаса, и на его побелевшем лице выступили крупные капли пота. Он вытянул руки перед собой:

– Мистер Дэвис, мистер Дэвис! Ради Бога не говорите так! Я сначала не понял, что это вы, клянусь! О Боже! Мистер Дэвис, не губите! Одну только секунду!

– На вашем месте я не стал бы терять времени.

Лавочник виновато выскользнул за дверь, ведущую в заднюю комнату. Дайсон услышал звяканье ключей в его дрожащих пальцах и скрип открываемого сундука. Он быстро вернулся, держа в руках небольшой сверток, аккуратно упакованный в коричневую бумагу, и, все еще полный ужаса, передал его Дайсону.

– Очень рад, что наконец от этого избавился, – сказал он. – Больше я за такие дела не берусь.

Дайсон взял сверток и трость, слегка кивнул и вышел из магазинчика, оглянувшись в дверях. Трэверс с белым от ужаса лицом сидел за прилавком, прикрывая одной рукой глаза. Дайсон быстро пошел прочь, размышляя по пути о неведомых струнах, на которых он только что так беззастенчиво сыграл.

Остановив первый попавшийся кэб, он поехал домой. Войдя в свою комнату, он положил сверток на стол, зажег лампу и на мгновение замер, размышляя, что за предмет окажется через минуту в ее свете. Он запер дверь, перерезал бечевку и слой за слоем развернул упаковку.

Внутри оказался маленький деревянный ящичек, простой, но прочный. Замка не было – достаточно было поднять крышку. Сделав глубокий вдох, Дайсон поднял ее.

Лампа горела слабо, не ярче свечи, но всю комнату сразу залил свет – и не просто свет, а тысячи оттенков разных цветов; ни один витраж не дал бы такого великолепия. Сияние легло на потолок, стены и мебель, а потом словно вернулось к своему источнику в маленькой коробочке.