Оценочные советизмы в современном публицистическом тексте (стр. 2 )

Таким образом, исследователь, так же как , указывает на влияние государства на лексикон. Важно отметить, что одним из первых выделяет в советском языке явление эвфемизации, правда еще не называя его этим термином: «Террор создал целый жаргон»[14]. В качестве примеров он приводит такие слова и выражения из лексикона чекистов, как «Вера Михайловна» (высшая мера наказания), «Манечка» и «Эммочка» (Московское отделение ЧК), «умереть от угрызения совести» (скончаться под пытками)[15].

В 1928 г. была издана книга «Язык революционной эпохи: Из наблюдений над русским языком последних лет (1917-1926)». Исследователь подробно рассматривает всю совокупность лексико-семантических изменений, произошедших после революции, перечисляет источники пополнения лексикона[16]:

- слова иноязычного происхождения;

- слова с изменением прежнего значения, – с изменением, вызванным по большей части эмоциональной функцией;

- сочетание прежних терминов с прилагательными и наречиями, которые соответствуют революционным обстоятельствам, требованиям, вкусам;

- новообразования.

выделяет следующие продуктивные в 1920-е гг. виды словотворчества[17]:

- сокращения (исследователь отмечает, что такой способ применяется весьма часто);

- образования посредством сложения;

- образования при помощи прежних суффиксов и префиксов.

указывает также на то, что многие неологизмы (комбед, шкраб и др.), образованные в период революции, ко времени издания его книги уже успели выйти из употребления:[18].

В 1925 г. на страницах журнала «Журналист» состоялась дискуссия о культуре речи и других проблемах русского языка. Начало дискуссии положила опубликованная в январском номере выдержка из речи наркома просвещения , в которой он критиковал ораторов и газетчиков за употребление непонятных для широких масс слов, в частности иноязычных заимствований. При этом Луначарский выступал не за упрощение публицистического языка, а за то, чтобы новые общественно-политические термины были разъяснены: «…Минимальный словарь иностранных слов надо пустить в массы, давая много раз, десятки раз, объяснения, чтобы массы к ним приучить, и обогатить, увеличить лексикон, запас слов читателя»[19].

Там же была опубликована заметка «Об очистке языка», в которой политик выступает против бездумного употребления иноязычных заимствований.

В последовавшей за этими публикациями дискуссии о культуре речи приняли участие такие видные ученые, как , , . Примечательна статья Щербы, в которой он указывает на обилие в языке аббревиатур[20]. Вслед предшественниками ученый отмечает, что сокращенные слова существовали еще до революции, но именно в 1920-е годы их количество чрезвычайно возросло. Щерба называет большинство аббревиатур профессиональными жаргонизмами и указывает на затруднение в понимании таких слов читателями.

Много внимания уделил нововведениям в русском языке и . В статье «Революция и литературные языки Союза ССР» он указывает на то, что наибольшее влияние революция оказала на лексикон[21]. Он также выделяет три источника его пополнения:

1) изменение значения старого слова (например, слово совет приобрело «новое революционное содержание»);

2) заимствование иностранного слова;

3) создание новых слов[22].

, так же как и другие языковеды, называет наиболее характерным и актуальным способом словообразования 1920-х гг. аббревиацию: создание новых слов осуществляется «новым, революционным (по времени) и именно в силу указанного массового спроса – в данную эпоху узаконенным приемом аббревиации (сокращения)»[23]. Причину активного образования аббревиатур исследователь видит в принципе экономии языковых средств: «Каждое часто фигурирующее в данном коллективном мышлении понятие уже не может выражаться длинным словосочетанием (Совет рабочих и крестьянских депутатов), а требует выражения одним словом: будь то Совет или Совдеп»[24].

В целом можно отметить, что исследовах годов всесторонне описывают совокупность лексико-семантических и синтаксических изменений, произошедших в русском языке после революции 1917 г. В сфере наибольшего внимания ученых оказывается проблема пополнения словаря иноязычными словами и аббревиатурами. В связи с этим интерес исследователей вызывает вопрос не только о красоте, но и о функциональности «нового языка», распространяемого в первую очередь публицистикой.

Можно отметить, что начиная с первых лет революции новшества в языке ассоциируется у исследователей с новой властью, новым государством. Некоторые ученые впрямую говорят о том, что новые слова и выражения навязывается обществу чиновниками и газетчиками.

Если в 1920-е годы «новый язык» был объектом дискуссий, то в последующее десятилетие полемика об изменениях в лексиконе фактически сходит на нет. Начиная с конца 1930-х годов в отечественных исследованиях, затрагивающих проблему послереволюционных языковых нововведений, преобладает явная апологетика всего советского.

2. Исследования 1950-1980-х гг.

Определенного рода интерес к «советской лексике» вновь возникает в отечественном языкознании во второй половине ХХ века, вскоре после инициированной дискуссии о языкознании в газете «Правда», приведшей к разгрому марризма в советской лингвистике.

Сам термин «советизм» появляется в отечественном языкознании, по всей видимости, в 1950-х гг. в рамках теории литературного перевода по аналогии с такими словами, как «англицизм», «галлицизм», «германизм» и т. п.[25] Наиболее раннее упоминание термина «советизм» в рамках переводческой науки встречается в работе [26].

В 1960-х гг. термин «советизм» становится общеупотребительным. В 1970-1980-х гг. проблема функционирования советизмов упоминается не только в работах, касающихся теории перевода[27], но и в некоторых исследованиях по стилистике русского языка[28]. Однако в целом советские исследования, затрагивающих проблему советизмов, весьма немногочисленны. Одна из немногих работ, посвященных непосредственно советизмам, – книга «Лексика и словообразование русского языка советской эпохи»[29]. Это глубоко идеологизированный труд, направленный на апологию всего советского.

Совсем другое понимание общественно-политической сущности советизмов содержится в западных работах времен холодной войны. Оценка дается нередко уже в самих названиях исследований. Например, британский ученый Г. Ходгкинсон делает одну из первых попыток лексикографического описания советизмов (хотя в целом книга носит скорее публицистический характер). В самом заглавии он называет совокупность советской лексики и фразеологии словом «doubletalk»[30]. Этот термин (и его более распространенный вариант – «doublespeak») появился в языкознании по аналогии со словом «doublethink» – окказионализмом британского писателя Дж. Оруэлла. Это слово, наряду с другими авторскими неологизмами, литератор использует для описания особенностей тоталитарного общества и языка в антиутопии «1984»[31].

Так же как и Г. Ходгкинсон, американский исследователь Р. Хант уже в самом заглавии своей книги (которая тоже построена в форме словаря) дает негативную оценку совокупности советизмов, называя ее «коммунистическим жаргоном»[32].

Отрицательное отношение к советизмам демонстрируют и исследователи-эмигранты – А. В. и . В опубликованной в 1955 г. в Нью-Йорке книге «Русский язык при советах» авторы, опираясь на труды 1920-х гг., описывают совокупность лексико-семантических изменений, произошедших в русском языке после революции. Некоторые из этих процессов рассматриваются как осознанное влияние власти. По мнению А. В. и , «основной процент в советском языке – политизация его при широком применении сокращений»[33].

В 1985 г. в Лондоне выходит книга «Советский политический язык». В ней автор указывает на отрыв «советского языка» от действительности. Для обозначения советских лексем, содержанием которых являются несуществующие предметы, исследователь вводит термин «слова-фикции» – слова, «передающие понятия, лишенные всякого социального смысла (авангард, боевитость, внутрипартийная демократия, дружба народов, горизонты, идейность)».[34]

В целом в большинстве исследований 1950-80-х гг. приводится либо явно отрицательная, либо явно положительная оценка роли и места советизмов в русском языке.

3.Постсоветские исследования

Положение о фиктивности языковых элементов «советского новояза» развивается в работах многих постсоветских исследователей. К примеру, в статье «Клише новояза и цитация в языке постсоветского времени» отмечает, что «клише новояза, как правило, ориентировано либо на абстрактный, условный референт, либо на референт, отсутствующий в действительности»[35].

По мнению , со свойством фиктивности ряда элементов «советского новояза» связано наличие в нем большого количества эвфемизмов. В статье «Языковая личность и новояз эпохи тоталитаризма» автор проводит параллель между этим явлением и широким распространением аббревиатур: «Тяга к сокращению слов объяснялась не только экономией времени, но осознанной целью изменить смысл имени путем незаметного отсечения многих ассоциативных связей каждого лексического элемента сокращенного слова»[36].

Особого внимания заслуживают исследования речевых реакций общества на тоталитарный язык, поскольку идеологически наполненное послание лишается смысла без своего прямого адресата. В 1993 г. А. Вежбицка вводит термин «язык самообороны»[37], отечественный языковед употребляет в 1995 году в этом же значении термин «языковое сопротивление»,[38] а Э. Лассан пользуется для описания явления советского инакомыслия термином «акратический язык» («язык невласти»).[39]

Работы, посвященные функционированию советизмов в постсоветской речевой практике, немногочисленны. Основная часть этих исследований относится к первой половине 1990-х годов. Подробный анализ публицистического материала провела в 1995 г. . Она выявила конкретные способы использования советских лозунгов и отдельных слов для создания публицистических и риторических приемов в газетных заголовках и текстах. По ее мнению, «советизмы очень “удобны” для разного рода речевой игры»[40] и используются в большинстве случаев для оценки советского прошлого.