Логика развития воспроизводственного подхода к экономике после К. Маркса и маржиналистской революции (стр. 2 )

Одновременно с Шапошниковым разработку потенциала, содержащегося в дмитриевских «Очерках», начал Борткевич (1906-1907); и хотя в некоторых отношениях он следовал за Шапошниковым (например, в критике построений Бем-Баверка), именно Борткевич вывел наметившуюся рикардианскую традицию из тупика в лице Маршалла и придал традиции новый импульс. В своей трилогии «Исчисление ценности и цены в марксовой системе» он поставил себе задачей проверку корректности марксового перехода от теории ценности в первом томе «Капитала» к теории цен производства в третьем; для решения этой стандартной для немецкоязычной литературы задачи (достаточно назвать имена Т. Масарика, Э. Ланге, Э. Гюнтера, К. Диля, В. Лексиса, О. фон Бем-Баверка, Ж. Коморжинского, В. Зомбарта, Г. Зиммеля, А. Коппеля, Р. Гильфердинга) он новаторски использовал аналитический аппарат из первого очерка Дмитриева, посвященного точному анализу теории ценности Рикардо.

Тщательно проведенный анализ привел Борткевича сначала к неудовлетворенности решением Маркса, который своим разделением капитала на постоянный и переменный, тянувшимся через все три тома «Капитала», скорее препятствовал достижению своей цели, чем помогал ей»[13], а затем и к недостаточности решения Туган-Барановского, данного им в своих схемах воспроизводства: «…ясно, что аргументация его ошибочна, т. к. в действительности им совершенно не показано отсутствие связи между нормой прибыли и строением капитала»[14]. Туган-Барановский вскрыл только доказательство несостоятельности аргументации Маркса в пользу утверждения такой связи, но сам, по мнению Борткевича, не предложил ничего лучшего.

В результате, в специальной статье Борткевич пришел к строгой формулировке «проблемы трансформации»; последняя осознавалась как срединный путь между апологетикой правоверных марксистов и уничтожающей критикой марксовой теории прибавочной стоимости как бы «с порога» (пример: )[15]. Наряду с найденной аналитической процедурой пересчета стоимостей в цены, Борткевич зафиксировал и методологические акценты своего открытия: нужно было, по его мнению, покинуть старую причинно-следственную точку зрения Маркса (на хозяйство в его целом) и заменить ее вальрасианским принципом системы одновременных уравнений, где бы все переменные модели определялись взаимно или одновременно. Эта его точка зрения нашла свое отражение и через 20 лет во время руководства математической частью диссертации В. Леонтьева[16].

После 1907 г. мы не встречаем оригинальных экономических работ Борткевича; не является исключением и статья 1921 г., где он занимает уже знакомую нам позицию «органического синтеза» субъективной и объективной теории ценности[17]. Это и неудивительно: Борткевич по существу попадает в тот же тупик, что и Шапошников, но только в отношении не Маршалла, а Вальраса. Тем не менее, оставалась поставленная «проблема трансформации», которой было суждена долгая жизнь, начавшаяся с 1940-х гг.

(Если исходить из отечественной традиции, то независимый выход из тупиков Шапошникова и Борткевича был найден на пути создания теории спроса (1910, 1915), пути, отчасти предвосхищенном дмитриевским «органическим синтезом», который оставлял сторону спроса пассивной и неразработанной.)

Прямых свидетельств реакции Дмитриева на экономические построения Борткевича не сохранилось; но сразу же вслед за публикацией работ Борткевича 1907 г. были инициированы масштабные исследования по теории Маркса отечественного экономиста-математика Г. фон Харазова (1877-1931).

В своей первой работе Харазов предлагает новое в тогдашней марксистской литературе изложение учения Маркса, основанное на принципе экономии той только части совокупных трудовых затрат, которая находит свое отражение в овеществленном или мертвом труде; живой труд, не являясь для капиталиста издержками, не подлежит экономии[18]. Скрупулезно следуя изложению Маркса, Харазов уже в 1908 г. подвергает критике «новый метод исчисления нормы прибыли», предложенный Борткевичем и образующий, как уже отмечалось, проблемный узел принципа трансформации стоимостей в цены производства. С другой стороны, он возражает и против построений Туган-Барановского в теории кризисов, усматривая ошибочность его аргументации относительно перманентного накопления капитала капиталистами в любых условиях, т. е. даже если норма прибыли снижается ниже своего критического уровня[19].

Собственную теорию, направленную на «разработку и усовершенствование марксистской или, говоря более общим языком, классической экономии в позитивном направлении» Харазов изложил в другой своей книге, вышедшей вслед за первой в 1910 г.[20] Не имея возможности подробно остановиться здесь на изложении 350-страничного произведения, насыщенного глубокими рассуждениями и логико-математическими конструкциями, отметим лишь, что Харазов сознательно интерпретирует теорию стоимости и прибавочной стоимости Маркса сквозь призму физиократической схемы производства «чистого продукта»[21]; дает метод исчисления нормы прибыли в соответствии с принципом «зерновой модели»; обобщает метод «Экономической таблицы» Кенэ на случай многоотраслевой экономики и т. н. «побочного производства» (Nebenproduktion); решает проблему несовпадения трудовых стоимостей и цен производства товаров посредством теории «Пра-капитала» и аналитически – не в виде уравнений, а на арифметических примерах ‑ получает результат, к которому впоследствии в 1944 г. независимо пришел П. Сраффа, опубликовав его в «Производстве товаров посредством товаров» (1960, ч. I, гл. V). Есть, таким образом, основания считать, что очерченная традиция «Туган-Барановский – Дмитриев – Шапошников – Борткевич – Харазов» в российской экономической мысли является самодостаточной, содержит в себе по сути все необходимое для продуктивного осмысления наследия Маркса и не требует неосознанного обращения к западной традиции.

Тем не менее, для понимания последующей логики развития воспроизводственной традиции обращение необходимо, но обращение это уже становится осознанным. Воспроизводственная традиция после появления текстов Харазова распадается как минимум на четыре линии развития: 1) метод «затраты-выпуск» В. Леонтьева; 2) исследования Дж. фон Неймана, связанные с теорией игр и моделью экономического роста; 3) экономическое наследие П. Сраффы; 4) исследования японской экономической школы г. Киото 1930-1940-х гг.

Сразу следует отметить, что все линии (может быть, за исключением фон Неймана) были так или иначе связаны с осмыслением «Капитала» Маркса, и уже все без исключения явились источниками современных дискуссий о Марксовом наследии, находясь в оппозиции к мейнстриму.

Ближайшее рассмотрение приводит нас к В. Леонтьеву. Путь к Леонтьеву связан с продолжением отечественной традиции, которая в период 1920-х гг. снова заявила о себе в международном масштабе именами , , и др. Однако, на фоне построения отечественного баланса 1923-1924 гг. вне связи с идеями Дмитриева и других экономистов «первой волны» конца XIX – начала XX вв.[22], вывод Леонтьева о том, что «этот баланс представляет собой попытку охватить цифрами не только производство, но и распределение всего общественного продукта в форме некоторого «Tableau Économique» (1925), показался большим достижением и даже вызвал впоследствии спор о приоритете в развитии метода «затраты-выпуск» в 1950-х гг. Здесь место Харазова, занимаемое им в отечественной традиции, крайне важно ‑ и не только тем, что он предвосхитил многое из впоследствии сделанного Сраффой. Став завершающим звеном в традиции, начатой Туган-Барановским и вторично – уже явным образом – обратившись к «Таблице» Кенэ и физиократической идее «чистого продукта», Харазов обесценивает многие теоретические идеи, которые впоследствии признавались как исключительная заслуга Леонтьева[23].

Одного, однако, у Леонтьева, отнять нельзя: акцента, делаемого им при развитии метода на хозяйственной практике; он виден с самой первой леонтьевской статьи 1927 г. по теории концентрации. Тем не менее, первая по настоящему практическая статья появляется только в 1936 г. как «попытка на данных экономики США за 1919 г. построить «Tableau Économique»[24]; это обусловлено тем, что для Леонтьева (как, впрочем, и для ученика Туган-Барановского ‑ Кондратьева, здесь они схожи) «самый главный вопрос – это вопрос о методологии». В центральном произведении Берлинского периода ‑ диссертации «Хозяйство как кругооборот» (1928), Леонтьев осуществляет радикальное размежевание с обычной экономической точкой зрения: «попадая в дилемму технического и экономического подходов к рассмотрению проблемы [хозяйства как целого], поскольку ни тот, ни другой вариант не касаются объективности, экономическая теория обычно обращается за помощью к своей специфической точке зрения. Здесь выступает понятие ограниченности, различение нехозяйственных и хозяйственных благ и т. д. Это переключение на совершенно новую колею, по-видимому, не будет для нас необходимым. Нужно попытаться избежать всякой трещины [в аргументации] и разрешить кажущийся полностью противоречивым вопрос на почве объективного факта»[25].

Отмечая, что «хозяйство как кругооборот» является девизом современной теории, хотя и слабо примыкает к какому-либо направлению или автору (ср. с Харазовым!), Леонтьев ставит проблему кругооборота и делает вывод: «Всю систему хозяйственных отношений наглядно можно представить как длинную дорогу, которая описывает широкий круг и возвращается к исходному пункту. На всем протяжении она разветвляется на большое количество более мелких путей, которые частично снова объединяются в различных комбинациях, частично, однако, уходят совершенно в сторону. Исследователь принимает во внимание только те направления, которые делают возможным круговое движение»[26]. Один из его примеров в диссертации свидетельствует о близком знакомстве со схемами Туган-Барановского.

В дальнейшем своем развитии Леонтьев не пересекается с другими линиями развития воспроизводственного подхода; тот факт, что сам он является его видным представителем, не опровергается его близостью к Вальрасу и методологии общего экономического равновесия[27]. Тем не менее, в период своей работы в Киле Леонтьев был в контакте с группой, возглавляемой А. Леве, и, судя по всему, был знаком с результатом, полученным А. Ремаком – обобщением леонтьевской рекуррентной схемы для 2-х товаров на случай n товаров[28]. Это, однако, не умаляет самостоятельности леонтьевских построений. Леонтьев исходил из «Таблицы» Кенэ, превратив последнюю в работающий метод (ср. с критикой Борткевича). Любопытна критика Леонтьева в адрес диалектического подхода Гегеля-Маркса при познании экономических явлений: она аналогична критике Дмитриева по адресу классической школы и связана с переходом от каузального к функциональному анализу. Тем не менее, Леонтьев видел силу марксовой методологии прежде всего в «блестящем анализе долговременных тенденций капиталистической системы» (1938).