Логика развития воспроизводственного подхода к экономике после К. Маркса и маржиналистской революции (стр. 3 )

Дж. фон Нейман опирался на богатую математическую культуру; в 1927-1928 гг. он занимался усовершенствованием своей модели игры с нулевой суммой для двух участников. «Двойственность и свойства полученной седловой точки [точки равновесия] указали ему путь к модели экономического роста на базе общего равновесия (1932, 1937 и 1945 гг.), имеющей значительное пересечение с анализом на основе методов "затраты-выпуск" и линейного программирования»[29].

Любопытно, что к модельным построениям фон Неймана в теории роста имеет прямое отношение Харазов. В случае, когда норма накопления максимальна (весь «чистый продукт» идет на прибыль и она непроизводительно не потребляется) и пропорции затрат по капиталу в различных отраслях равны пропорциям выпуска последних, темп роста совпадает с нормой прибыли; тогда система развивается вдоль «луча фон Неймана». «Харазов, вероятно, был первым, кто осознал факт, который спустя более чем два десятилетия фон Нейман назовет «замечательным дуализимом (симметрией) денежных и технических переменных»[30].

Тем не менее, по характеру своих занятий и устремлений Сраффа был ближе всех к политико-экономической традиции. Свои ранние рукописи конца 1920-х гг. по конструированию круговой схемы «производства товаров посредством товаров» он сознательно выстраивал в качестве оппозиции маршаллианскому принципу «частичного равновесия». Извилистым путем от отходит от Маршалла и возвращается к Марксу[31], который, однако, в качестве вершины классической традиции не может, по мнению Сраффы, служить началом и материалом для построения собственной теории. Поэтому возвратное историческое движение продолжается и останавливается сначала на У. Петти с его доктриной «физических реальных издержек производства» (по контрасту с маршаллианскими субъективными «реальными издержками»), а затем, последовательно, на «Таблице» Кенэ. Уже ранней осенью 1927 г. Сраффа четко видит в «Таблице» не только метод изучения народнохозяйственных явлений, как считал Туган-Барановский, но принцип, лежащий в основе всей классической традиции и реализуемый в доктрине физиократического «чистого продукта». Конструируемые Сраффой уравнения и обсуждение их с Ф. Рамсеем в середине 1928 г. дают основание полагать, что перед нами третий участник «воспроизводственного залпа» (наряду с Леонтьевым и фон Нейманом), ставшего контр-ответом на маржиналистскую революцию и последующее оформление неоклассического направления в трудах А. Маршалла в конце XIX века. Любопытно, что все трое пришли к пониманию хозяйства как кругооборота без прямой опоры на Маркса.

В 1930-е гг. Сраффа подвергает новой интерпретации наследие Д. Рикардо и приходит к формулировке «зерновой модели», которая никогда не была явным образом выражена в текстах Рикардо[32]. Этот факт послужил впоследствии основанием для возникновения неорикардианства как нового научного направления. Однако, не считая того, что началом системы для Сраффы была «Таблица» Кенэ, эту точку зрения можно оспорить и с позиции последующей эволюции сраффианской мысли. В конце 1930-х гг. Сраффа подошел к серьезному исследованию наследия Маркса-экономиста в контексте своей системы. Связь Сраффы и Маркса была бы по-прежнему неочевидной (что послужило в 1970-х гг. предметом исследований в русле «Маркс после Сраффы», инициированной в известной книге Я. Стидмена 1977 г.), если бы не указанные выше работы Борткевича, к которым Сраффа пришел «в решающий момент создания своей системы» в январе 1943 г. [33]

Из анализа Сраффой текстов Борткевича стало ясно, что в период 1938-1942 гг., Сраффа осуществил «переоткрытие Маркса» в русле своего собственного подхода на основе «зерновой модели» и убедился в его правильности, осознав, что Маркс по ряду моментов продвинулся дальше Рикардо в разработке теории прибавочного продукта. Речь, в частности, шла об ошибочном отождествлении Рикардо нормы прибыли с нормой прибавочной стоимости (как следовало из рукописей Маркса 1861-1863 гг.) и о плодотворном введении Марксом понятий постоянного капитала, не разлагаемого целиком на сумму заработных плат, а также органического строения общественного капитала. Показательно, что наряду с трудностями встраивания элементов марксовой теории в свою схему «производства товаров» Сраффа не проявил никакого интереса к предложенной Борткевичем «трансформационной процедуре» и, более того, дал серьезную критику его методу анализа в теории ценности[34].

В результате оказывается, что Сраффа в своих построениях, особенно после создания §22 «Производства товаров» о максимальной норме прибыли, очень близок к Марксу. Сраффа берет под защиту закон тенденции нормы прибыли к понижению, возражая Туган-Барановскому и Борткевичу, и находит, что в главе об анализе внутренних противоречий этого закона (Капитал. Т. III, гл. 15 II) содержится «идея максимальной нормы прибыли, соответствующей нулевой заработной плате, [которая] была предложена Марксом через случайный намек о возможности падения нормы прибыли, «даже если рабочие могли бы жить воздухом»[35]. В заметке от 01.01.2001 г. следует его объяснение: «Идея снижающейся нормы прибыли основана на: 1) существовании максимальной нормы прибыли; 2) ее тождественности с орг[аническим] стр[оением] кап[итала]; 3) тенденции орг[анического] стр[оения] кап[итала] снижаться по мере накопления [капитала] и, таким образом, тенденции максимальной нормы прибыли к понижению. См. у Маркса о том, что „если бы рабочие жили воздухом“». И далее следует важное прибавление: «Те, кто отрицает [закон] тенденции, не осознают существования макс[имальной] нормы прибыли: все это из-за их убеждения (по линии аргументации Бем-Баверка), что «в конечном счете», то есть за конечное число шагов, блага производятся исключительно трудом. Это принял на веру даже Борткевич… Говоря кратко: снижающаяся норма прибыли основана на: а) существовании максимальной нормы прибыли, б) тенденции [ее] к понижению по мере роста накопления [капитала]. Вследствие этого, однако, существенная часть заработной платы может сокращаться, но она все равно не в состоянии компенсировать [падение] ее [нормы прибыли]. Те, кто возражают против этого, всегда говорят: достаточное снижение заработной платы может компенсировать любое снижение нормы прибыли (Борткевич, Джоан Робинсон [1942])».

Более того, Сраффа переводит Марксову идею роста органического строения общественного капитала по Марксу на язык «эффекта Рикардо». Это означает, что перед нами эффект простого накопления капитала без технического прогресса (при текущем состоянии технологий)[36]. Таким образом, различив в теории Маркса случай простого накопления капитала и случай технического прогресса (последний, по его мнению, вовсе не нашел отражения в III томе «Капитала» и законе тенденции нормы прибыли к понижению), Сраффа подготовил почву для III части «Производства товаров…», связанной с «переключением технологий» и инициировавшей впоследствии знаменитую дискуссию «двух Кембриджей».

Есть еще одно веское текстуальное свидетельство, говорящее не только в пользу близости Сраффы к Марксу, но и о преемственности в развитии указанной выше российской аналитической традиции: «Маркс, с одной стороны, (1) принимает заработную плату как заданную (в качестве ассортимента) [и выраженную] в товарах, для существования рабочих, а с другой стороны, (2) полагает массу прибыли в качестве заданной пропорции продукта труда. Две точки зрения несовместимы и вынуждены вести к противоречиям. Но Б[орткевич] хочет разрешить противоречие путем приведения (2) в согласие с (1). Напротив, правильное решение состоит в приведении (1) в соответствие с (2). Для точки зрения (1) в качестве отправного пункта имеет смысл рассматривать только „потребительный“ (fodder-and-fuel) аспект заработной платы; но он все еще просмолен товарным фетишизмом. Необходимо выявить в заработной плате аспект „прибавочного продукта“; и это делается путем рассмотрения ее как w, или как доли „прибавочного продукта“. Таким образом, (1) приводится в соответствие с (2); и вывод о том, что для [определения] нормы прибыли нужно принять во внимание весь капитал, становится верным». Более того, «нужен аналогичный шаг в отношении „авансированного“ постоянного капитала, чтобы отделить его от его фетишистского характера, машин (и т. д.) и рассматривать его замещение в качестве доли совокупного продукта»[37]. Здесь речь идет не только о Борткевиче, но и о Харазове, особенно если учесть предвосхищенный ими результат: «Б[орткевич] оказывается прав, заключая, что при заданной заработной плате, состоящей из средств существования рабочих (wages in commodities), и данных методах производства средств существования рабочих норма прибыли определяется ipso facto и неважно, что происходит в отраслях, производящих предметы роскоши» (архив Сраффы: D1/91: 20). Харазов развернул эту аргументацию еще более детально. Дмитриева же Сраффа после знакомства с «Очерками» в 1960-х гг. называет «первым неорикардианцем».

Таким образом, выстраивается линия «российская традиция – Сраффа», которая в политико-экономическом отношении может служить стержневой линией в развитии воспроизводственного подхода после Маркса. Леонтьев же развернул потенции «Таблицы» Кенэ и схем воспроизводства Маркса в практическом измерении, его аналитическая схема более проста и не раз вызывала обоснованную критику. Исследования фон Неймана затем устремились на анализ человеческого поведения, вызвав «ренессанс кардинализма» (1948).

Если мы на данном этапе вспомним про Маркса, то заметим, что он никогда не исчезал из поля зрения указанных экономистов; явным же образом его присутствие обнаруживается только – по нисходящей степени исследования ‑ у Харазова, Борткевича и Туган-Барановского. Теория кризисов последнего, имея самостоятельную ценность, стала предметом долгих обсуждений в работах Э. Прайзера (1924), Х. Гроссмана (1929), Н. Можковска (1929), Х. Найссера (1931), которые своим обсуждением марксовой нормы прибыли ведут к исследованиям японской школы г. Киото[38]. Однако, более строгая связь с этим экзотическим, на первый взгляд, направлением прослеживается, если отталкиваться от имен Борткевича и Харазова.

В начале 1930-х гг. синтез теорий Маркса и Вальраса стал обширной программой Киотской группы японских экономистов, издававших международный журнал «Kyoto University Economic Review» на японском языке, текст которого сразу же переводился на английский. Два японских экономиста – К. Шибата и Я. Таката – продуктивно работали в теории ценности и истории экономической мысли. Шибата, насколько нам известно, первым явно оценил значение «трансформационной процедуры» Борткевича (еще до книги П. Суизи, 1942) и во многих отношениях по духу рассуждений о теории Маркса был близок к идеям Харазова[39]. Внимание к этой работе Шибаты на Западе уже в 1935 г. привлек О. Ланге[40], впоследствии автор первой интерпретации марксовых схем воспроизводства с помощью кибернетических схем. Более того, Шибата имеет настолько близкое отношение к знаменитой «теореме Окишио» в критической литературе о Марксе, что один из лидеров японской экономической школы смело называет утверждение, оспаривающее тенденцию средней нормы прибыли к понижению «теоремой Шибаты-Окишио»[41]. В свете этих свидетельств связь новых поколений японских экономистов (особенно творчество М. Моришимы), с одной стороны, с «математическим Марксом» в духе вальрасианских построений, а с другой ‑ с магистральной теорией фон Неймана, перестает быть случайным совпадением интересов современных «неортодоксальных марксистов». В итоге можно согласиться с утверждением о том, что «практически все центральные проблемы в марксовой теории о снижении нормы прибыли были поставлены и многие из них разрешены еще до 1945 г., о чем не знало большинство участников позднейших дискуссий»[42].