Современная интерпретация понятия звукового закона в германистике (применительно к немецкому языку) Специальность 10.02.04 – германские языки (стр. 4 )

Процесс оформления младограмматизма в самостоятельное течение был связан с именами таких крупных немецких ученых, как К. Бругман, Б. Дельбрюк, А. Лескин, Г. Остгоф, Г. Пауль. Встретив неприятие со стороны компаративистов старого поколения, идеи младограмматизма стали впоследствии преобладающими в германской, а затем и в мировой науке. К этому движению примкнули скандинавские исследователи К. Вернер, В. Томсен, С. Бугге, француз М. Бреаль и другие. К позициям младограмматизма в той или иной степени приближались также Ф. де Соссюр (на первом этапе своей деятельности), и другие.

Манифестом младограмматиков принято считать опубликованное в 1878 году «Предисловие» Остгофа и Бругмана к первому тому «Морфологических исследований в области индоевропейских языков». В своей работе Остгоф и Бругман выдвинули и защищали следующие положения:

Во-первых, исследование современных живых языков и их диалектов должно быть приоритетным, ибо они (в отличие от древних языков и литературного языка, созданного под контролем человека) могут служить базой для установления лингвистических и психологических закономерностей.

Во-вторых, важную роль в процессе создания новых языковых форм и вообще в фонетико-морфологических изменениях играет аналогия.

И в-третьих, каждое звуковое изменение, поскольку оно происходит механически, совершается по законам, не знающим исключений, то есть направление, в котором происходит изменение звука, всегда одно и то же у всех членов языкового сообщества, кроме случая диалектного дробления, и все без исключения слова, в которых подверженный фонетическому изменению звук находится в одинаковых условиях, участвует в этом процессе.

Именно это положение вызвало широкий резонанс в языкознании того времени и подвергалось на протяжении многих десятилетий острой критике, как со стороны современников, так и со стороны младших поколений. До сих пор не существует единого мнения по отношению к понятию звукового закона. И несмотря на то, что в наше время звуковые законы не вызывают таких ожесточенных споров, судьба данного понятия в сравнительно-историческом языкознании крайне непроста. Однако же младограмматикам эти звуковые законы были просто необходимы, для того чтобы языкознание закрепилось в статусе науки. Как известно «научность» науки определялась тогда наличием в ней естественных законов.

Основным же критерием звуковых законов, как видно из положения Остгофа и Бругмана, первоначально выступали непреложность и последовательность этих законов. Именно декларация этих критериев явилась основным объектом критики, что впоследствии явилось причиной острого интереса к самому понятию звукового закона. Так, например, де Куртенэ среди прочего выступал против непреложности фонетических законов. Положение, что звуковые законы действуют без исключений, Бодуэн признавал бессмыслицей и утверждал, что «понятие “звуковых законов” должно быть окончательно отброшено языкознанием» [цит. по: Шарадзенидзе, 1980, с. 80].

А Ф. де Соссюр, сам сформулировавший одновременно с закон передвижения ударения в балтийских и славянских языках, писал в своих рукописных работах о том, что «было бы величайшим благодеянием для лингвистических исследований радикальным образом избавиться от этого слова» [Соссюр, 2000, с. 125], подразумевая под «этим словом» понятие «закон». Ф. де Соссюр отмечает, что в фонетических и морфологических законах термин «закон» означает лишь «располо-жение, существующий порядок вещей, порядок сосуществующих вещей» [там же, 2000, с. 126].

Другой известный критик Гуго Шухардт в своей статье «О фонетических законах» подробно разбирает положение младограмма-тизма о непреложности фонетических законов с целью доказать его неправомерность. Поскольку тезис о сходстве фонетических законов с законами природы, отмечает Шухардт, следует признать несостоятельным, несостоятельным оказывается и тезис о том, что эти законы не знают исключений [Шухардт, 1950, с. 24].

Таким образом, под тяжестью критики своих оппонентов младограмматикам пришлось несколько уточнить выражение «не знают исключений». Под давлением фактического материала пришлось признать, что сфера действия звуковых законов ограничивается целым рядом факторов, таких как: пространственные и хронологические пределы, встречные действия аналогии, позднейшие иноязычные заимствования, различные произносительные условия.

Как видно, самих фактов и обобщений, называемых звуковыми законами, никто не отрицал, критиковалось лишь понятие «звуковой закон». Таким образом, критики выступали против механистичности этих законов, то есть попытки младограмматиков придать им естественнонаучный характер. Само понятие закона в науке в целом представлялось ясным и неоспоримым, как, например, законы Ньютона в механике. Проблема же звуковых законов (поскольку звуки воспроизводятся человеком) виделась в том, насколько они (законы) могут подходить к материалам человеческого языка. Как следствие младограмматикам пришлось не только формулировать факторы, ограничивающие звуковые законы, но и дать четкую интерпретацию тому, что принято считать звуковым законом. Так, Герман Пауль в своем труде «Принципы истории языка» писал, что не следует придавать звуковым законам тот же смысл, который придается законам в химии или физике. По его мнению, звуковой закон есть лишь констатация регулярности определенной группы исторических явлений. [Пауль, 1960, с. 87].

Дельбрюк, как и Пауль, также не может примириться с определением звуковых законов как законов природы. По этому поводу он пишет следующее: «С химическими или физическими законами эти исторические единообразия, очевидно, не имеют никакого сходства. Язык слагается из человеческих поступков и действий, и поэтому звуковые законы относятся … к учению о закономерности человеческих поступков, по-видимому, произ-вольных» [Дельбрюк, 2003, с. 135]). Звуковые законы он определяет как единообразия, возникающие в известное время и в известном языке, и имеющие силу только для этого времени и языка [там же]. При этом он сомневается, применимо ли к этим явлениям выражение «закон», но одновременно находит, что «в языковом употреблении понятие “звуковой закон” настолько утвердилось, что уже не может быть искоренено», и уже невозможно предложить лучшего термина вместо него. По этому поводу он пишет: «Термин этот, кроме того, безвреден, если помнить твердо, что он не может иметь никакого другого смысла, кроме здесь означенного» [там же].

Кроме того, анализ содержания научных трудов XIX века показал, что основными критериями звуковых законов в то время, предположительно, были универсальность звукового процесса (данному критерию в полной мере соответствует закон Гримма), историчность фактов (большинство известных лингвистике звуковых законов формулировались для звуковых процессов, происходивших в древних языках), а также импликация авторитета.

Для критиков же одним из критериев определения фонетического закона как закона было его соответствие-несоответствие общепринятым канонам научного закона. Не вызывает сомнений, что для лингвистов конца XIX – начала XX веков понятие научного закона было понятным и беспроблемным.

Для того чтобы понять, что вкладывали научные умы XIX века в понятие «закон», в реферируемой работе данное понятие было рассмотрено в диахронии. Само понятие закона зародилось не в науке. В Античности закон обозначал свод юридических правил, которые предписывались человеку полиса. В работах античных философов-материалистов закон мог метафорически выражать закономерные связи между явлениями человеческого мира. И только со становлением естественной науки постепенно стало формироваться понятие «закона природы» в современном значении. Однако, в XVI – XVII веках, когда понятие закона еще не стало всеобщим, часто использовали другие термины: например, Коперник и Кеплер говорили о «гипотезах», Галилей, используя математические термины, говорил об «аксиомах» и «теоремах». И только у Декарта и Ньютона появляется понятие природного закона в научном контексте. Ньютон различает правило, как чисто методологический принцип исследования, и закон, как норму, господствующую в явлениях природы.

Определение «закон природы» (lex naturalis), сбросив с себя признаки природы, постепенно распространилось на все возможные области, где возможно было установить общепринятые регулярности.

Как видно, понятие закона пришло в науку метафорически, будучи заимствованным из норм общественного порядка. Но тогда возникает вопрос: если общественные законы человечество само устанавливало для создания и регулирования общественных порядков, тогда кто или что устанавливало законы природы, по мнению средневековых ученых? Как пишет Вильгельм Вундт, у Декарта законы природы – это правила, которые формулируются не из наблюдения природы, а из созерцания в ней божественных свойств. «Правилами» они называются, поскольку они узнаваемы и лежат в основе объяснений явлений; «законами» – поскольку их Бог первоначально вложил в материю, когда он определял свойства этой материи. Таким образом, по Декарту, «законодателем» является Бог [Wundt, 1886b, S. 493]. Лейбниц говорил, что «все явления происходят по механическим законам со строгой необходимостью, сами механические законы, однако, должны исходить из целей» [цит. по: Wundt, 1886b, S. 494]. Эти цели, согласно Лейбницу, являются целями божественного миропорядка, где непосредственно связаны естественный и нравственный миры, законы природы с законами морали: все это – результат божественной воли. Ньютон в своей натурфилософии немного отошел от теологических соображений, однако при том религиозном сознании, которое было присуще великим естествоиспытателям Средневековья, не возникает сомнений, что он в своих «leges naturae» также думал о божественной воле как о самом высшем законодателе.

В XVII веке, в эпоху своего становления, наука «отказывается» от Бога, но, несмотря на это, понятие закона природы сохраняется. Но теперь природа сама себе вменяет законы. Щедровицкий пишет, что «наука и законы природы понадобились людям для того, чтобы заменить Бога и апелляцию к Богу» [Щедровицкий, 2000, с. 98]. Однако, если задуматься, то получается, что «Бог» никуда не ушел из науки XVII века, просто он стал теперь называться «Природой». Окончательно изгнал «Бога» из науки Кант в XVIII веке в своей «Критике чистого разума» [Кант, 1994]. При этом понятие закона было сохранено.