Семейная тайна (стр. 2 )

Борис Альбертович не знает, что делать. То к столу подойдет, то бумаги из чемодана переберет. Снова к столу подходит и наливает себе водку. Посмотрев на фотокарточку отца, не стал даже чокаться с его стопкой. Выпивает.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Как мне теперь дальше жить?!

. Борис Альбертович растерянно смотрит на нее. Потом на чемодан. Не знает, что делать дальше.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. (Испуганно смотрит на мужа). Боря, что с тобой? На тебе же лица нет. Скажи, что случилось?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Ничего. Ничего не случилось.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Не обманывай. Видно ведь. Таким я тебя никогда не видела.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Приехал. Вас нет.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Из-за этого что ли так переживаешь?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Час уже жду вас. Один.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Чего это ты у меня такой восприимчивый? Нечего было из-за пустяка так переживать. (Подходит и обнимает мужа). Приехал, Боря. А мы так скучали без тебя. Не обижайся, что нас дома не было. На работу пришлось сходить.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Я тоже… очень соскучился.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Ну, как съездил? Проводили отца?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Проводили. Правда, народу немного пришло. Молодежь старых людей уже не помнит. Он ведь из дома не часто выходил. Домоседом был. А одногодков отца там почти не осталось.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Да-а. Бывших фронтовиков все меньше и меньше становится. Ведь столько лет уже прошло…

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Ты права. Мало их осталось.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Вот и твоего отца не стало. Много воды утекло с тех пор. А эхо войны все доносится до нас. Внутри, в генах, что ли сидит. Хоть мы войну и не знали даже…

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Помнишь, что говорил о войне Экзюпери?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Читала  когда-то, но забыла уже.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Война - самая большая глупость на свете. Так, вроде бы, он писал.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. И вот эта глупость до сих пор за нами гоняется. Вот и сегодня…

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Что сегодня, Надя? (Смотрит на чемодан).

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. После расскажу. Пойду, переоденусь. (Идет к дверям, которые ведут в другую комнату. Остановилась возле стула, где лежит чемодан). Какой старый. Из родительского дома что ли привез его?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Да. Оттуда.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Интересно, а что там внутри? Ну, ладно, после посмотрю, что ты нам в чемодане привез. (Заходит в другую комнату).

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. (Берет чемодан и ходит по комнате). Теперь от него не избавишься. Если бы Надя не заметила, то можно было бы спрятать куда-то. Сейчас уже не спрячешь. (Ставит обратно на стул). А вдруг действительно захочет посмотреть, что в нем. Увидит письма и попросит прочитать. Так уж на душе паршиво от этой внезапной новости. Еще и Надя узнает… В один день все перемешается. Почему так? Поймет ли Надя? Куда там. Я и сам ничего не соображаю. Кто я теперь?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Боря, ты, наверное, голоден?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Не очень. Марину подождем, всей семьей покушаем.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. (Подходит к столу). Отец твой на снимке очень на тебя похож. Хороший человек был.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. (Старается  сделать так, чтобы жена не замечала чемодан). Был. А сфотографировался тогда, когда ему было столько же, сколько и мне теперь. Здесь, на обороте написано.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. (Берет фотокарточку, смотрит другую сторону). Так и есть. (Поворачивается к мужу). Чего это ты еду на стол не принес? Я сегодня даже шанежки испекла. Конечно, не такая я мастерица в этом, как твоя мама была. Но все же утром их причастила к горячему хлебу. И отца, и мать. Своих тоже. Дедушку с бабушкой. Где их кости теперь лежат? Если, конечно, эти проклятые немцы их в крематории не сожгли. Боря, может, шанежки покушаешь?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Попозже. Не обижайся. Знаю, шаньги у тебя вкусные получаются. Просто не хочется еще. Кстати, Марина не с тобой уходила?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Раньше меня ушла куда-то. К своим друзьям.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Совсем она от рук отбилась. Связалась с всякими. Бесятся они там от безделья. Нормальных слов не понимают. Чересчур современными стали. Как уж они там себя величают? Дел больше нет.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Не ворчи. Ума наберется и перестанет. Теперешней молодежи все не так. Хотя… и я в молодости такой же была.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Неужели?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА.  В молодости многое чего на ум приходит, а с годами…

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Ты права. С годами все меняется. Даже представить не можешь, что тебя за углом ждет. Высунешь голову. А тебе как по лбу шарахнет новость… Всю жизнь потом шальной будешь ходить.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Что-то с тобой точно не так? Даже лицом опять  изменился после своих слов. Отца хорошо проводили? Никто там не шумел?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Нет, все нормально прошло. Дорога утомила меня. Поэтому и такой.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Отдохни немножко. Пока Марина не пришла. В праздник, конечно, спать нехорошо. Народ на улице веселится. И тебе не грех на улицу со мной выйти. Как никак сын фронтовика. Мои родители моложе твоих. Отец так, войну только в кино видел. А маме досталось. Еле успела убежать. А ее родители…  Потом и сюда, на север попала еще ребенком. Вот как немец-то жизнь ее испортил. Нелегко ей пришлось тогда здесь. Извини, что еще раз об этом говорю. Ты ведь все уже о нашей семье знаешь.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Что-то давно уже к нам не приезжали.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. На эти праздники обещали, но что-то их остановило. Дома решили отпраздновать.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Надюша, ты о чем-то хотела мне рассказать.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Когда?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Когда зашла. Забыла что ли?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Такое не забудешь. Говорила же тебе, что война еще долго людей будет преследовать,  напоминать о себе. Я ведь на работу, в больницу, ходила. Очень старая бабушка к нам поступила. Надо было проведать, как она себя чувствует.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. За старыми смотри, не смотри. Если болезнь их прижмет, уже не вылечишь.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. За девяносто уже этой старушке. Я ее чуть ли не с того света вытащила. Хоть старая, но умирать не хочет еще. Видел бы ты, как она меня потом благодарила. А сегодня пришла ее посмотреть, а она говорит, что лучше бы было умереть ей до этого большого праздника. Мол, большой грех на мне. А в этот день еще сильней тяготит.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. У каждого человека какой-то грех имеется. Если нет, то помогут… Даже самые близкие люди.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Я ей укол сделала. Думала, уснет, хотела уже выйти, а она остановила. Хочу, мол, вам про свой грех рассказать. Поэтому и задержалась. Не успела до твоего приезда домой вернуться.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Значит, сегодня тебе предназначено признания слушать.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Не сердись, что задержалась. Пришлось выслушать. Человек еле-еле душу свою держит. Пусть, думаю, выскажется, раз хочет.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Я про другое говорю. Про…

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. С тобой точно что-то приключилось. Что? Расскажи. Вижу ведь по твоему взгляду. Не один год мы с тобой живем вместе. В поселке, может, что-то не так?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Там все нормально.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Из-за дочери что ли так переживаешь? Не надо. Ума наберется еще.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Не из-за Марины… А о чем эта старушка тебе рассказала? Про какой такой грех?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Хорошо. Но ты все же не такой сегодня…Что-то произошло…

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Расскажи.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Большой, мол, грех на мне, сказала старушка и посадила к себе на койку. Всю жизнь он давил  на меня. Во время войны она где-то в западных областях жила. Не сказала точно, где. В селе. Картошку, мол, выращивала и продавала голодным, бездомным, несчастным людям за большие цены. Они платили, чтоб с голоду не умереть. Думала, что после войны с этим богатством хорошую жизнь себе устроит. Только золотых монет и украшений бы для этого хватило. Но за жадность, мол,  Бог меня наказал. Замуж выйти не удалось, детей не нарожала, от родственников еще во время войны отстранилась. Так, одна и прожила, на золотом сундуке. Умереть время пришло. А накопленное богатство отдать некому. Я ей посоветовала передать в какой-нибудь детский дом.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Правильно. Пусть отдаст детям. С собой ведь не унесет.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Она даже рассердилась на меня за мое предложение. Не ради чужих детей, мол, тогда день и ночь на картофельном поле горбатилась.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Зачем тогда разговор завела?

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Не знаю. Может быть, чтобы себя как-то успокоить.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Всякие люди на земле живут. Вот и получается - кому война, а кому и мать родна.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Все же жалко мне старушку. Всю жизнь она от этих мыслей страдала, бедная.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Но ведь в те годы она была уже взрослой. Раз сейчас за девяносто ей. Все хорошо понимала, что делала.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Жалко ее.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Пусть тогда даст деньги детдому, может этим искупит свой грех.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Такая не отдаст. Раз уже тогда жадность ее за горло схватила. Поэтому мне и тяжело стало на сердце. Всю дорогу о ней думала. Меня, и то она придавила грехом своим, своей исповедью. На улице народ гуляет. Даже не смогла их веселье подхватить. Скверно на душе. Не знаю, почему? Чего это Марина не приходит? Не собирается же дотемна болтаться где-то.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Проголодается, и придет.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Может, она, когда соизволит  явиться. Давай мы с тобой праздновать начнем. Все веселятся, а мы с тобой сын и сноха фронтовика от людей как-будто  прячемся. Посидим. Вместо отца отметим его праздник.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Я с ним уже отметил. Выпили.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. А я еще нет. Сейчас принесу третью стопку. У меня где-то сухое вино есть. Вы, мужчины, водку пейте. (Приносит вино, выпечку). Хорошим человеком Альберт Робертович был. Только вот до своего праздника не дожил. А я еще думала, что съездим и привезем его на праздники сюда. Пусть свой праздник в городе отметит. Расскажет внучке о войне. Мне он ничего не говорил. Ты, Боря, рассказывал, что отец раненный вернулся.

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Рассказывал. На спине большой шрам имелся.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. А этот чемодан его?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Его. Отца.

НАДЕЖДА ПАВЛОВНА. Что он там хранил? Фронтовые награды что ли?

БОРИС АЛЬБЕРТОВИЧ. Нет. Не награды.