Сергей Волков. Стихи: читаем и считаем. Главы из занимательной энциклопедии для школьников (стр. 2 )

А напоследок давайте просто отдохнём и посмеёмся, читая диалог глуповатого господина Журдена и учителя философии из комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». В нём тоже обсуждается проблема стихов и прозы.

Г-н Журден. ...А теперь я должен открыть вам секрет. Я влюблён в одну великосветскую даму, и мне бы хотелось, чтобы вы помогли мне написать ей записку, которую я собираюсь уронить к её ногам.

Учитель философии. Отлично.

Г-н Журден. Ведь правда, это будет учтиво?

Учитель философии. Конечно. Вы хотите написать ей стихи?

Г-н Журден. Нет-нет! Только не стихи.

Учитель философии. Вы предпочитаете прозу?

Г-н Журден. Нет, я не хочу ни прозы, ни стихов.

Учитель философии. Так нельзя: или то, или другое.

Г-н Журден. Почему?

Учитель философии. По той причине, сударь, что мы можем излагать свои мысли не иначе, как прозой или стихами.

Г-н Журден. Не иначе, как прозой или стихами?

Учитель философии. Не иначе, сударь. Всё, что не проза, то стихи, а что не стихи, то проза.

Г-н Журден. А когда мы разговариваем, это что же такое будет?

Учитель философии. Проза.

Г-н Журден. Что? Когда я говорю: “Николь! Принеси мне туфли и ночной колпак”, — это проза?

Учитель философии. Да, сударь.

Г-н Журден. Честное слово, я и не подозревал, что вот уже более сорока лет говорю прозой. Большое вам спасибо, что сказали...

Размер имеет значение

Вам, несомненно, приходилось слышать такое словосочетание — “размер стихотворения”. Поначалу можно подумать, что речь идёт о величине текста, количестве строк. Как с ботинками или брюками, у которых тоже есть размер — его обычно указывают в ценнике, чтобы покупатель подобрал вещь, подходящую ему по росту, полноте, длине стопы и так далее. “Сорок пятого размера покупал он сапоги” — сказано о дяде Стёпе, и мы настолько привыкаем к подобному бытовому употреблению слова, что бывает трудно сразу понять, что поэтический размер — особый термин с особым значением.

Отличие сказывается уже в падеже, который мы выбираем при построении фраз со словом размер: “Какого размера этот пиджак?” — “Каким размером написано стихотворение?” Что же хотят узнать, задавая этот вопрос?

Мы уже выяснили, что в стихах, в отличие от прозы, есть особый ритм. Но ритмы бывают самые разнообразные. Понять это нам поможет музыка. Можно медленно и величаво танцевать полонез (сейчас, правда, это умеют делать очень немногие), кружиться в вальсе или, скажем, с головокружительной скоростью выделывать немыслимые фигуры в рок-н-ролле. Всё это танцы — и все они с разным ритмом. Так же и в стихах. “Мчатся тучи, вьются тучи; // Невидимкою луна // Освещает снег летучий; // Мутно небо, ночь мутна” — чувствуете, какой лихорадочный, скачущий ритм, как будто затягивающий в круговорот метели? С ритмом сочетаются повторы слов, да и сами эти четыре строки повторяются в стихотворении «Бесы» несколько раз — так возникает в тексте ощущение круговерти, хаоса, бессмысленного и бесконечного мелькания и мельтешения.

А теперь прочтите стихотворение О. Мандельштама и сравните свои ощущения с теми, которые возникли при чтении пушкинских «Бесов» (стихотворение сложное, не всё в нём будет вам сразу понятно, но сейчас попробуйте ощутить его ритм):

Золотистого мёда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем — и через плечо поглядела.

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни
Сторожа и собаки — идёшь, никого не заметишь —
Как тяжёлые бочки, спокойные катятся дни:
Далеко в шалаше голоса — не поймёшь, не ответишь.

После чаю мы вышли в огромный, коричневый сад,
Как ресницы на окнах опущены тёмные шторы,
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

Я сказал: виноград как старинная битва живёт,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.
В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот
Золотых десятин благородные, ржавые грядки.

Ну, а в комнате белой как прялка стоит тишина.
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена —
Не Елена — другая — как долго она вышивала?

Золотое руно, где же ты, золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.

Не правда ли, какой спокойный, тягучий ритм у этого стихотворения — как будто тяжёлый, золотистый мёд действительно медленно вытекает из бутылки? Спешить некуда, “сонные горы” Тавриды (Крыма) словно облиты “воздушным стеклом”, движения людей плавны и долги — и кажется, что путь их мимо “белых колонн” в “огромный коричневый сад” бесконечен. Время как будто замедлилось настолько, что его можно увидеть — дни похожи на “тяжёлые бочки”, мир древней Эллады, словно не заметив прошедших веков, продолжает жить и как бы проступает через очертания простых вещей.

Почему такое разное ощущение от двух стихотворений? Не только слова в этом виноваты — прежде всего, почти на уровне подсознания, мы воспринимаем разницу ритма. А можно ли эту разницу осмыслить, так сказать, подсчитать? Можно. И тут как раз на помощь нам придёт размер.

Размер — это форма ритма. Видите, какой корень в слове “размер”? Почти математический. С помощью размера мы можем “померить” ритм.

Заглянем в справочник!

Наряду с термином размер мы можем встретить в словарях и другой термин — метр. И опять его значение не совпадёт с бытовым. Метром в поэзии называют принцип, на котором держится ритм. Ведь ритм — это последовательность повторяющихся элементов, как бы цепочка одинаковых звеньев. А вот из чего эти звенья состоят, как выглядят, какого они “размера” — это всё и позволяет определить и описать понятие метра. Будем для простоты считать термины метр и размер синонимами.

Итак, как же померить ритм? Расскажем об этом в следующей главке.

Не мог он ямба от хорея...

Измерить ритм, определить размер стихотворения нам поможет всё то же отстукивание рукой по столу или скандирование. Попробуем “простучать” начало стихотворения Пушкина «Зимний вечер», а чтобы не забыть, на какой слог приходится удар руки по столу, выделим гласные, на которые приходится удар руки по столу.

Бэря мглую нйбо крует
Въхри снйжный крутя'...

Если смотреть только на первую строку, то может показаться, что достаточно было ничего не отстукивать, а просто проставить обычные ударения в словах. Но во второй строке обнаруживается удивительное — одно слово, попав в лапы (можно даже сказать, ежовые рукавицы) поэтического ритма, получило ещё одно ударение: не просто снейжные, а снйжный. Без скандирования мы потеряли бы второе ударение.

Итак, какие же получились звенья в нашей ритмической цепи? Сначала — ударный гласный, потом безударный, и так дальше — ударный–безударный, ударный–безударный. После четырёхкратного повторения этой пары строка кончается — и начинается новая, составленная точно так же.

Если перевести наше несерьёзное по тону объяснение на более научный язык, то получится вот что. Комплекс из ударного и примыкающего к нему безударного слога (или безударных слогов — такие примеры мы ещё приведём) называется в стиховедении стопой. Стопы и являются теми “колечками”, из которых вьётся цепь стиха. Длина строки  стихотворения «Зимний вечер» — четыре стопы, потому и размер будет называться четырёхстопным.

Но это ещё не всё. Наша стопа состоит из двух слогов (двусложная) и устроена так, что ударный слог в ней предшествует безударному: \ — . Косой палочкой мы условно обозначили ударный слог, знаком тире — безударный. Такая стопа называется хореической, или попросту — хореем. Можно прочитать любое стихотворение, написанное хореем, без слов, воспроизводя один лишь ритм. Получится что-то типа: “Тум-та, тум-та, тум-та, тум-та” (не забывайте делать ударение на “тум”!). Вот это “тум-та” и есть хорей, а вся строчка образована четырёхстопным хореем. Схематическая его запись такая: \ — \ — \ — \ —.

Заглянем в справочник!

Интересно, что слово хорей, греческое по происхождению, образовано от греческого же слова хорейос, что означает “круговой танец”. И, кроме того, родственно слову хор. Даже в самом названии размера запечатлелись музыкально-танцевальные связи. А идея круга находит опять-таки интересную перекличку со стихотворением «Зимний вечер».

А теперь обратимся к стихотворению Мандельштама. Ложится ли его ритм в найденную нами форму? Совпадает ли он с “тум-та, тум-та”? Нисколько. Если проскандировать одну строку, то получится вот что:

Золотъстого мё'да струя' из буты'лки теклб.

Или, переведя на условный язык ритма:

та-та-тум, та-та-тум, та-та-тум, та-та-тум, та-та-тум,

или

— — \ — — \ — — \ — — \ — — \.

Что же мы видим? Во-первых, стоп в строчке пять — из-за этого она получается длиннее, растягивается. Значит, размер здесь пятистопный. Во-вторых, это явно не хорей. Ведь в стопе здесь, в отличие от хорея, три слога (или, говоря по-другому, она трёхсложная): два безударных — один ударный. Так что общее количество слогов в строчке стихотворения Мандельштама существенно больше, чем в «»Зимнем вечере»». Это тоже вызывает у читателя ощущение медленности, плавности движения стихотворения.

Трёхсложная стопа с ударением на последнем слоге называется анапестом. Стихотворение Мандельштама написано пятистопным анапестом.

Заданный размер (или метр) оказывается сильнее правил произнесения слов в обычной речи. Напомним: двусложный коротенький хорей просто не вмещает длинное слово в одну стопу, из-за этого при скандировании возникает необходимость сделать дополнительное ударение в нём, а иногда и не одно (попробуйте уложить в хорей, скандируя, например, слово революция). В случае с трёхсложным анапестом мы наблюдаем не появление второго ударения в слове, а нечто иное. Присмотритесь внимательно к строке “Мы совсем не скучаем — и через плечо поглядела”. Мерный ритм заставляет нас читать с ударением предлог “через”, хотя в прозаической речи, в обычной жизни он примыкает к следующему за ним существительному, сливается с ним, и получается, что на два слова — одно ударение: “через плечо”. Интересно, что превращение служебного предлога в самостоятельное, полновесное слово, произнесённое не бегло, а полностью, по всем правилам, тоже замедляет движение стихотворения, делает каждую его “клеточку” как-то глубже, основательнее.