Зигмунд Бауман Глобализация. Последствия для человека и общества. М.2004 (стр. 5 )

  Напротив, технологии никак не влияют на жизнь бедняков. Фактически глобализация – это парадокс: принося огромную выгоду ничтожному меньшинству, она оставляет за рамками или превращает в маргиналов две трети населения планеты. Все, что компьютеры делают для «третьего мира» - это играют роль более эффективных летописцев его упадка.

  Как утверждает мифология нового поколения «просвещённых классов», рождённого в дивном новом монетарном мире кочующего капитала, стоит только открыть шлюзы и взорвать построенные государством плотины, и все в мире станут свободными. Согласно подобным верованиям свобода (в первую очередь торговли и движения капитала) – это теплица, в которой богатство будет расти быстрее, чем когда-либо, а при приумножении богатства (от торговли, а не от производства) обогатятся все.

  Бедняки нашего мира – «старые» или «новые». Получили бедность в наследство или обедневшие в результате внедрения компьютерных технологий – вряд ли способны соотнести эту мифологическую выдумку со своим собственным положением. Ключевое слово здесь – информационные технологии. Но информационные технологии, посредством которых создаётся всемирный рынок, не способствуют, а наоборот исключают возникновение эффекта массового перетекания богатства. Новые огромные состояния рождаются, растут и созревают в виртуальной реальности, наглухо изолированной от старомодной, суровой и земной реальности бедняков.

  Многое указывает на то, что обогащение окончательно освободится от вековечной (сковывающей и раздражающей) связи с производством вещей, обработкой материалов, созданием рабочих мест и руководством людьми. «Старые» богачи нуждались в бедняках, которые создавали их богатство и поддерживали его. Эта зависимость во все времена смягчала конфликт интересов и побуждала первых проявлять хоть какую-то, пусть минимальную, заботу о последних. Новым богачам бедняки не нужны. Наконец-то до блаженства новой свободы рукой подать.

  Лживость обещаний. Связанных со свободой торговли, хорошо маскируется: в сообщениях из регионов, ставших жертвами «глокализации», трудно проследить связь между растущей нищетой, отчаянием «прикреплённого к земле большинства» и вновь обретённой свободой «мобильного меньшинства». Напротив, возникает впечатление, что эти два явления относятся к разным мирам, что каждое из них вызвано своими, совершенно разными причинами. Из этих сообщений никогда не поймёшь, что корень быстрого обогащения и быстрого обнищания один и тот же, что «прикованность» отверженных – столь же закономерный результат воздействия «глокализации» как и новая бескрайняя свобода тех, кто добился успеха.

  Эффективная маскировка этой ситуации в СМИ Запада осуществляется при помощи трёх основных приёмов.

Сообщения в новостях о голоде как правило сопровождается напоминанием, что те же регионы являются родиной азиатского экономического чуда, родиной «азиатских тигров». Эта ссылка должна продемонстрировать и доказать, что несчастья голодных и ленивых – это их собственный выбор. Альтернативы существуют и до них рукой подать, но они остаются невостребованными из-за недостатка предприимчивости или решимости. Главная идея состоит в том, что бедняки виновны в своей судьбе. Новости составляются и редактируются только к вопросу о голоде. Эта стратегия позволяет убить сразу двух зайцев: занижается реальный масштаб бедности (от постоянного недоедания страдают 800 млн. чел, а в бедности живут порядка 4 млрд. – две трети населения планеты), а значит задача заключается лишь в том, чтобы накормить голодных. При демонстрации ужасающих картин голода средства массовой информации тщательно избегают любых ассоциаций этого явления с отсутствием работы и ликвидацией рабочих мест (т. е. с глобальными причинами бедности на местах). Зритель не увидит на телевизионной картинке ни одного рабочего инструмента или участка возделанной земли, ни одного домашнего животного – и не услышит ни одного упоминания о них. Словно и не существует связи между пустыми рутинными призывами «попробовать встать и идти работать, начать что-то делать», адресованными беднякам в мире, где трудовые ресурсы просто не нужны, и уж точно они не нужны в регионах, откуда показываются репортажи о людях, умирающих с голоду. Богатство глобально, нищета локальна – но между этими двумя явлениями нет причинно-следственной связи. Во всяком случае информация подаётся именно так. По возможности замалчивается, что оружие, превращающее чью-то родину в поле сражения, поступает с наших военных заводов. Ревноство следящих. Чтобы их портфели заказов никогда не пустели и гордящихся высокими производственными показателями и конкурентоспособностью их продукции на мировом рынке.

  Тот факт, что «жители далёких мест» ассоциируются у нас с убийствами, эпидемиями и грабежами играет ещё одну важную роль. Раз они там такие чудовища, остаётся только благодарить бога за то, что он создал их именно там – далеко от нас, и молиться. Чтобы они там всегда и оставались. Действительно, проблема просто неразрешима: надо лишить других неотъемлемого права на свободу передвижения, которое мы сами превозносим как высшее достижение глобализирующегося мира и гарантию его растущего благосостояния. Здесь весьма кстати подворачиваются образы бесчеловечности, царящей на землях, где живут потенциальные мигранты. Они укрепляют решимость, которую невозможно поддержать разумными аргументами. Они способствуют тому, чтобы местные оставались на местах, а глобалисты с чистой совестью могли путешествовать, куда захотят.

  Туристы и бродяги

  В мире, где мы живём, расстояния, похоже, не имеют особого значения. Естественных границ больше не существует, как не существует и очевидных свободных мест. Где бы мы ни находились в данный момент, мы знаем, что могли бы с таким же успехом быть где угодно, так, что у нас всё меньше причин оставаться в любом конкретном месте.

  Идея «состояния покоя», неподвижности имеет смысл лишь в мире, воспринимаемом как неподвижный; там, где стены крепки, дороги проложены, а указатели расставлены так давно, что успели заржаветь. Нельзя сохранять неподвижность в нашем позднесовременном или постсовременном мире – мире, где указатели поставлены на колёса и имеют привычку исчезать из вида, прежде чем вы успеете прочитать то, что на них написано, осмыслить прочитанное и поступить соответственно.

  Наше общество – общество потребления. Говоря об обществе потребления, мы имеем в виду нечто большее, чем банальный тезис о том, что все члены этого общества «потребляют»; все люди, более того, все живые существа «потребляют» с незапамятных времён. Речь о том, что наше общество является «обществом потребления» в том же фундаментальном смысле, в каком общество наших предков в его основополагающей стадии было обществом индустриальным, «обществом производства». В том, прежнем виде современное общество задействовало своих членов прежде всего в качестве производителей и солдат. Способы, которыми это общество «формировало» людей, «нормы», которые оно им предъявляло и которыми побуждало их следовать, диктовалось обязанностью играть эти две роли – производителя и солдата. Нормой, которую общество внушало своим членам, была способность и желание играть эти роли. (При этом молчаливо подразумевалось, что нормальный человек – это мужчина). (в обществе производства желания (женское) подчиняются возможностям (мужское), в обществе потребления возможности (мужское) подчиняются желаниям (женское). Но на нынешней стадии современное общество не слишком нуждается в массовой промышленности, массовой рабочей силе и всеобщей воинской повинности. Вместе этого ему необходимо задействовать своих членов в качестве потребителей. Способ, которым сегодняшнее общество «формирует» своих членов, диктуется в первую очередь обязанностью играть роль потребителей. Нормой, которую наше общество внушает своим членам, является способность и желание играть эту роль.

  Потребитель – это человек, находящийся в движении и обречённый на вечное движение.

  Как и все другие известные нам общества, постсовременное общество потребления имеет стратифицированный характер. Критерием, в соответствии с которым общество потребителей делится на «верхи» и «низы», является степень мобильности – свобода выбора местонахождения. Одно из различий между «верхами» и «низами» заключается в том, что первые могут оставить далеко позади, покинуть последних, но не наоборот. В современных городах установился «апартеид по районам»: те, кто может себе это позволить, покидают грязные и убогие кварталы, к которым «прикованы» другие – те, кому переезд не по средствам.

  Ещё одно различие заключается в том, что «верхи» наслаждаются тем, что могут путешествовать по жизни куда душе угодно и выбирать пункт назначения в зависимости от того, какие удовольствия там можно получить. А «низших» временами просто «вышвыривают» из родных мест, которые они никогда не покинули бы по доброй воле. Если они решаются тронуться в путь, то пункт назначения за них чаще всего выбирает кто-то другой; редко выбор бывает приятным и делается он не по этому критерию. Они могут оказаться в весьма неприятном для себя месте, которое с удовольствием бы покинули, но идти им больше некуда.

  Это прямо указывает на то, что сегодня почётное место среди факторов стратификации занимает «доступ к глобальной мобильности». В нём проявляется и глобальный аспект любых привилегий и обездоленности, даже если они носят местный характер. Некоторые из нас наслаждаются новой свободой передвижения без документов. Другим по этой же причине не позволяют оставаться на одном месте. Возможно, сегодня все люди – скитальцы, реально или по ощущениям. Но между опытом, который при этом получают те, кто находится, соответственно на вершине и у основания пирамиды свободы передвижения, лежит труднопреодолимая пропасть.

  Модное понятие «кочевники», применяемое без разбора ко всем, кто живёт в постсовременную эпоху, во многом является ложным, поскольку затушёвывает глубокие различия между этими двумя разновидностями опыта и сводит всё сходство между ними к формальным внешним чертам.

  На самом деле, миры, сложившиеся у каждого из двух полюсов – на вершине и в основании возникающей иерархии – резко отличаются друг от друга. В первом мире, мире глобальной мобильности, пространство утратило свои сдерживающие свойства и легко преодолевается как в его «реальной», так и в «виртуальной» ипостаси. Во втором мире – мире «прикреплённых к земле», тех, кому запрещено передвигаться, и кто тем самым обречён пассивно переносить любые перемены, которые могут обрушиться на место их «прикрепления» - реальное пространство быстро сжимается. Эта обездоленность ощущается ещё больнее из-за того, что назойливые СМИ постоянно демонстрируют картинки покорения пространство и «виртуальной доступности» далёких мест, остающихся абсолютно недостижимыми в не виртуальной реальности.