Идеология толерантности в контексте философии «Другого» (М. Хайдеггер и Э. Левинас) (стр. 3 )

В христианстве бытие есть самоосуществление, раскрытие сущего во всей его полноте, и только в Боге сущее может раскрыть себя полностью. Ибо в Боге нет границ. Да, каждое Я имеет свою форму, свою территорию, но все признают, что каждое Я есть один из многих способов выражения и воплощения единого бытия, каждое Я есть один из способов стремления к абсолютной ценности и опредмечивания этого устремления. И в полноте этих свободных осуществлений раскрывается единое бытие. Его наличие дает основание общности и диалога между Я-мирами. Но всякое сущее может отказаться от единого для всех закона, потому что оно свободно в следовании ему, и в конечном итоге погрузиться в небытие как отрицание единого бытия, замкнувшись в своей гордыне. Тогда отдельный Я-мир претендует на место единого бытия. Поэтому постулирование доминанты лично-отдельного бытия Я базируется на богоборчестве. Это не приятие другого, не понимание его и не духовное его преобразование, это поглощение Я-миром другого, не имеющего с тобой точек соприкосновения Я-мира. Приятие противоположного здесь следует понимать как победу над соперником, чей мир уже твой.

Отказ от единого бытия ведет к бесконечному распадению самого Я, ибо охраняя свои границы, Я вынуждено очищать себя от примеси не-Я. Я «по отношению к себе есть иное». «Однако Я самотождественно перед лицом этой инаковости, оно спа­яно с самим собой», «я — это бытие, существование которого заключа­ется в самоидентификации, в обретении своей идентичности при любых обстоятельствах».29 Я не целостно, бесконечно фрагментарно, оно видит себя только в отражении других и в борьбе с Другим внутри себя самого. Но посредством обнаружения в себе не-Я, Я может вновь себя собрать. Это вечно собирающее себя Я, или Я, вечно распадающееся на множество автономных субъектов, каждый из которых стремится захватить лидерство в определении Я. Мир, другое Я, Я-в-мире – все это модусы Другого, абсолютной границы, только благодаря которой Я имеет шанс собраться, ибо у него нет другой точки отсчета. Но это занятие бессмысленно. Я целостно, и его не нужно защищать от агрессии Другого. Принимая абсолютные ценности, единые для всех, Я сохраняет себя, потому как эти ценности являются и его фундаментом. Тогда как, отрицая их, Я отрицает самое себя и распадается, усугубляя процесс распада культивированием своих собственных ценностей, которые, естественно, вступают в конфликт с ценностями другого, ибо исключить факт человеческого обще-жития невозможно.

Поэтому человек должен быть, но не может быть богоборцем. Он не может состязаться с Христом, не может стать ему равным, не потеряв при этом человеческий облик. Поскольку код богоборчества заставляет Я стремиться к Богу, бороться с которым человек не может, значит, Я стремится к ничто (ибо в Боге границ нет, а отсутствие границ – это ничто). Значит, Бог есть метафизический Другой, Другой-хитрец и Другой-ничто, носитель обманного идеального мира. Христианство уводит от «у себя», в ко­тором мы живем, к чуждому нам «вне-себя», в страну, чуждую «всей нашей природе», «где мы никогда не жили и куда нам никогда не попасть».30 Ибо европейское сознание обусловлено границами, каковые являются единственной его опорой. Бог как основа целостности Я, единого общего бытия, отвергнут. Поэтому разрушение христианства, как единого бытия, является по Хайдеггеру этапом преодоления опустынивания бытия, когда каждое Я обладает собственным бытием и собственным категорическим императивом.

Борьба с Богом делает Я равным Богу. Сильное Я стремится занять место Бога в душах людей. Я стремится стать Богом, затянув его в свою воронку. Но как можно присвоить то, что не имеет границ? Ничто окружает и проникает в Я-мир. Так прерывается мышление: как только Я выходит за пределы себя, оно оказывается в ничто, о ничто невозможно мыслить. Новая философия обманывает человека, освобождая его от Бога и бросая в неопределенность, непроницаемость мрака. Тогда как в Боге, в полноте свободного раскрытия и диалога существ, раскрывается бытие. Но всякое творение свободно в своей воле, и может, замкнувшись в гордыне, претендовать на место Бога. Поэтому лично-отдельное бытие отрицает Бога.

Человекоборчество. Это преодоление Другого как онтического отражения метафизического Другого (Бога). Стремясь найти границы своего пространства и тем самым осознать себя, Я стремится к другим Я. Но и они не знают себя, их совокупность есть онтический Другой – отражение в земном существовании метафизического Другого-ничто, Другого-хитреца. Я по-прежнему тянется к другим – соперникам, другим – хранителям его границ, но ни границ, ни соперников нет, и Я обречено не найти себя. Левинас это устремление называет любовью – желанием, влечением Я к другому, что есть рациональное обоснование потребности Я в другом. Другой не может быть близким и родным, поэтому любовь – это потребность в соперничестве. Но она обречена в рамках христианской цивилизации, по мысли Левинаса, быть желанием «без удовлетворения», желанием, «которое буквально своей кожей ощуща­ет удаленность Другого, его инаковость и пребывание вовне».31

Христианская мораль духовно преображает человека, он отказывается от себя архаичного. С точки зрения архаичного кода культуры – это измена. Именно так мыслит Хайдеггер: создав принципы обще-жития, Я потеряло отличие от других, оно поделило свое пространство с другими и стало Другим: «В той принадлежащей к событию дистанции однако заложено: присутствие как повседневное бытие с другими оказывается на посылках у других. Не оно само есть, другие отняли у него бытие. Прихоть других распоряжается повседневными бытийными возможностями присутствия. Эти другие притом не определенные другие. Напротив, любой другой может их представлять.  Единственно решает незаметное, присутствием  как событием невзначай уже принятое господство других. Человек сам принадлежит к другим и упрочивает их власть».32 Это стало возможным через создание посредника – коллективного «мы», который сообщает «общности общее», пишет Левинас. Интересно, что этот посредник с точки зрения христианства есть общий закон и абсолютная ценность, дающая основания для диалога между людьми. Но для архаичного Я следование не своим мотивам и целям, а некоему общему Благу – саморазрушение.

Посредник уничтожает дух, пишет Хайдеггер. Это «равенство равнодушной посредственности», «зияние пустоты», натиск разрушения духовности, «что мы называем демонизмом», «обессиление духа в смысле лжетолкования его». Тогда как «дух есть настроенная на изначальность сознательная решимость к сущности бытия», «Дух есть полномочие мощи сущего».33 Но каков этот Дух? Это не Святой Дух христианства, это Дух войны и трагедии, и действительно, два этих понимания Духа борются между собой в сознании человека Западной цивилизации.

Итак, преодоление метафизического Другого ведет к преодолению онтического Другого, ибо они – два основания христианского общежития, когда человек в своем предстоянии перед Богом живет ради других людей. Разрушение этих оснований ведет к архаизации человека, а именно, к отказу от достижений христианской цивилизации, от этико-моральных ее оснований. Архаизация здесь есть возвращение к начальной точке старта культуры, в доисторию человеческого прошлого, дабы, по мысли Хайдеггера, пустить новое будущее человечества по другому пути, не по пути христианской цивилизации.

Борьба с Богом переходит в войну с людьми: Я вытравливает из себя все то, что связывает его с другими – основы обще-жития. Ибо, признав Бога, Я поделило свое пространство с другими и стало Другим, полагает Хайдеггер. Другие – это те, кто несет в себе идею Бога, и влияет на тебя. Но для архаичного Я служение не своим целям, а общему Благу – саморазрушение. Чтобы отстоять свое лично-отдельное бытие, Я очищает себя от других снаружи и внутри себя, мыслят Хайдеггер и Левинас. Но другой не устраним, это вечно собирающее себя Я, и Я, вечно распадающееся на множество автономных субъектов, каждый из которых стремится захватить лидерство. Но это желание собраться не удовлетворимо.

Архаизация человека. Это последняя стадия преодоления опустынивания бытия. Она завершает последовательное переворачивание понимания Другого: от Другого – врага, соперника Я (вражда территорий); Другого – как единообразия всех Я и как средства затухания их борьбы за территории; к Другому как Иному, отрекающемуся от христианской цивилизации, именно этот Другой способен, по мысли Хайдеггера, разорвать порочную цепь торжества Другого над Я.

Архаизация человека осуществляется через отрицание абсолютного добра, как основоположения христианской этики. Теперь добро субъективно, это то, что выгодно мне, мой личный интерес, мое пространство. Все то же, но для другого, для меня – зло. Ведь «ценностнонагруженные» вещи всего лишь надстройка над природными вещами, единственно существующими, и которыми прежде всего является человек.34 Поэтому «самотождественное, полагая себя как эгоизм»35, стремится к трансцендентальному одиночеству, к расширению себя до границ мира.

В христианской этике носителем абсолютной ценности выступает божественная личность, в предстоянии которой человек припоминает в самом себе мировой закон Блага. Поэтому христианское бытие личностно, оно дает ответ на вопрос, оно выражает к тебе свое отношение, оно пробуждает в тебе личность. Человек больше не одинок в мире, ибо мир показывает ему свое одухотворенное лицо. Отрицание абсолютной ценности ведет к отрицанию божественной личности, и личностности бытия. По Левинасу, бытие – «факт безлич­ного наличия».36 Безличное бытие – это ничто, («das Sein ist das Nichts»), это оставленные без ответа вопросы, это обреченный человек, плутающий в лабиринтах своего мышления о мире, пугающийся своих страхов, трагичное существо, не знающее любви и заботы других, которых он отверг, которых он перестал понимать. Поэтому бытие человека (присутствие) стремится, как пишет Левинас, к экстазу, устремленному к концу, ибо существование человека трагично. Страх бытия, ужас бытия столь же изначальны, как и страх смерти. «Страх небытия соиз­мерим лишь с нашей вовлеченностью в бытие. Существование трагично само по себе, а не из-за своей конечности. Смерть – не разрешение тра­гизма».37

Поскольку абсолютные ценности заменяются на ценности-для-меня, это ведет к потере диалога между людьми, атомизации общества и личности. Стремясь быть ничем не обязанным Другому, «отдельное бытие утверждает свою независимость», наслаждаясь счастьем, обретая самость, которые проистекают только из самого Я, и более не из кого. И эта независимость «реализуется в полноте экономического существования».38 Независимость от чего? – от всего мира, от других людей, от выработанных коллективных норм и ценностей. «Атеистическая независимость отдельного бытия» Левинаса – дальнейшее развитие идей Хайдеггера: опустыненный мир становится отдельным бытием экономического существования, реализации желания к наслаждению. Архаичный дазайн Хайдеггера, лишенный божественного лика и одухотворенного лица бытия, изгнавший идеальное, замыкается в самом себе. И так обретает свободу, ибо только «свободные существа могут быть чужими по отношению друг к другу».39