Историческое измерение идентичности Размышления о магическом призраке (стр. 3 )

Однако слово история весьма многозначно, а его восприятие и роль в культуре меняется со временем. Сегодня историю нередко представляют как «искусство мысли» (П. Бушерон). Но в период ее оформления как научной дисциплины на первом плане оказался метод, т. е. дисциплина создавалась на основе определенных правил. Во Франции эти правила были лучше всего сформулированы Ш. Сеньобосом и Ш.-В. Ланглуа в знаменитом учебнике 1898 г.  Главное в этом методе этическая верность документальному свидетельству. Получается, что для того, чтобы существовала история как наука как минимум надо сохранить эти свидетельства, следы того, что имело место. Это уточнение лишь на первый взгляд кажется банальным. На самом деле забота о сохранении документальных свидетельств является важнейшей задачей государства, которая стала осознаваться и решаться  лишь в начале эпохи модерна30.  Без государства у историков не было бы возможности заниматься своим делом. Неудивительно, что становление истории как науки оказалось повсеместно вплетенным в процесс становления государства-нации, а интеллектуальная и политическая ангажированность исследователя стала нормой.

Надо сказать, что большинство историков работают до сих пор, опираясь на правила, которые были зафиксированы еще в конце XIX века. Однако представления о социальной роли историка и его профессиональной идентичности изменились. История, точнее историография, это то, что делают историки. Эта максима, сформулированная  полвека назад, поначалу воспринималась с трудом. Однако сегодня вряд ли кто-то станет возражать, что история как наука невозможна без историка. «История, – писал,  , –  это не больше того, что мы считаем разумным принять за истину в нашем понимании той части прошлого, которую открывают наши документы»31. Иными словами, все наши интерпретации истории – это интеллектуальные конструкции историков, что делает понятной когнитивную природу метафоры  «историографический миф». Впрочем, мысль о том, что истина не абсолютна, а контекстуальна и относительна, высказывал еще Спиноза, полагавший, что исторический миф – это отношение общества к самому себе, а не просто занимательные истории, далекие от действительности. Мифы, если люди им доверяют,  включают в себя элементы реальности. В таком случае, они неизбежно проникают в исторические исследования как воплощение коллективной памяти социума, в формировании которой всегда участвует власть.

В истории государств-наций  очень большую роль играет социальный заказ.  Можно  даже сказать, что  подобную историю заказывает ученым государство, подкрепляя идеологические версии гражданской идентичности официальной историей. Такая постановка вопроса оправдана, но лишь отчасти, поскольку в реальности все сложнее. Помимо социального заказа есть еще научная мода и предпочтения профессионалов. А также историческое время и пространство, отличия между возможным и невозможным,  историческая динамика, причинные связи, социальное воображаемое, культура, политика, религия и много других явлений, которые историки в разное время воспринимают по-разному. «Повествования о жизни, – пишет З. Бауман, – якобы диктуются скромным желанием внести ("на основе ретроспективного взгляда", "учитывая усвоенные уроки") некую "внутреннюю логику" и смысл в жизнь, которую они описывают. На самом же деле свод правил, которые осознанно или неосознанно соблюдаются при таком повествовании, не менее сильно влияет на жизни, о которых рассказывается, чем на само повествование и на выбор злодеев и героев. Человек проживает свою жизнь, как историю, которой предстоит быть рассказанной, но способ, каким история будет соткана, определяет технику свивания нити самой жизни (курсив мой – З. Ч.)»32. Иными словами, помимо фактической стороны рассказанных/написанных историй огромное воздействие на жизнь людей оказывают способы конституирования таких историй.

Традиционная модель исторической идентичности складывалась постепенно и в ее формирование помимо историков свой вклад вносили писатели, художники, философы, фольклористы, географы все, кто, так или иначе, участвовал в процессе создания государства-нации и истории как научной дисциплины. Понятие национальной идентичности было введено в науку довольно поздно. Во Франции, например, где интерес к  национальной истории всегда преобладал,  первая книга с таким названием появилась только в начале 80-х годов прошлого века33.  Но уже в XIX веке вера в то, что история является наилучшим способом легитимации конкретной биографии, социальной группы, страны или сообщества породила натуралистическую и спиритуалистическую трактовку идентификационных процессов. Особенно ярко это проявилось в национальной историографии, которая выстраивалась вокруг понятий дух народа, национальный характер и национальная история34.

Чаще всего национальный нарратив, созданный в контексте идентификационной логики сводит сложный исторический процесс к вещам простым и понятным: истории побед и поражений, национальному становлению государства/державы/нации, привилегированное место которых в такой истории обсуждению не подлежит. Главными силами упрощения выступают популизм, национализм и изоляционизм. Как правило, подобная история, предстает как целостный процесс самоутверждения народа/нации за счет соседей или в столкновении с ними. При этом важнейшее значение имеют исторические корни, то, что М. Блок называл идолом истоков, а также верность традиции, укоренённой в прошлом. Собственно история воспринимается лишь как прошлое. Интерес к настоящему неисторическому по определению, как правило, в такой истории отсутствует. Анахронизм, понимаемый как смешение времен, рассматривается как тяжкий грех исследователя. Темпоральная дистанция между прошлым и настоящим выступает в качестве важнейшего условия «объективности» исторических построений. В такой истории реальное утверждается в качестве референциального, облаченного в понятийные одежды и обязательные технические процедуры. Ключевые понятия – народ, нация, государство –  считаются ясными и прозрачными. Между тем эта ясность иллюзорна и уже в этой иллюзорности присутствует работа памяти, рассеянной в социуме, в сознании и практиках конкретных социальных групп, а также в текстах, написанных историками и с помощью образовательных приемов и обыденного языка, включенных в структуры персональной идентичности во многом определяющих восприятие научного исторического текста. То  же самое можно сказать о классических исследованиях региональной идентичности, которая активно используется различными движениями регионалистов. Задача заключается в том, чтобы зафиксировать специфику региона, утверждая его длительное присутствие в истории, его уникальную культуру, более древнюю, богатую и разнообразную, чем культура национальная.

За последние два века историческое познание прошло путь от романтического подхода, направленного на утверждение национального чувства к моделям более фрагментарным и открытым, принимающим всерьез игры репрезентаций и конструкций исторической реальности. В многочисленных работах убедительно показано, что этничность, раса и нация представляют собой не объекты внешнего мира, а способы его видения, интерпретации и репрезентации. Это обстоятельство требует внимательного отношения к переменам, которые  произошли в историческом познании. Ибо и видение, и интерпретация, и репрезентация сегодня имеют совсем иные смыслы, чем в эти слова вкладывали полвека  назад.

Со второй половины прошлого века культура стала постепенно завоевывать все большее пространство в историописании. Сначала в виде таинственных ментальностей, потом под влиянием антропологического, лингвистического и культурного поворотов в гуманитарии в виде истории репрезентаций и истории коллективной памяти. И хотя включение культуры в традиционные исторические исследования происходит медленно и неровно, можно констатировать, что в целом такое включение состоялось, внося в историю мощное релятивизируещее начало35. Учет субъектности историка, связь истории с повествованием и дискурсивными практиками усилили эпистемологические дебаты о природе профессии историка. Отчасти это порождено вторжением памяти в общественное и интеллектуальное пространство, а также тем, что меняются представление о предметном содержании и общественной значимости истории.

Одно из профессиональных качеств историка заключается в том, чтобы внимательно вслушиваться в настоящее, поскольку историк выбирает свои темы и источники для их освещения под влиянием того, что видит вокруг себя. Чем он руководствуется, какие установки доминируют при этом? Обычно историки апеллируют к исторической реальности, к тому, что было на самом деле, но в условиях явной деонтологизации познания вообще и исторического познания в особенности такая установка все чаще играет роль регулятивной идеи. Поскольку субъектность историка не устранима, объективность полученной картины всегда относительна, а  поскольку  история пишется, не может в принципе существовать единственно верной истинной истории: плюрализм стал нормой. Сегодня важнее понять, что история всегда селективна и открыта. И главная задача историка заключается в том, чтобы объяснить свой выбор  и  сделать его обоснованным. Вот почему ему все чаще приходится вводить читателя в свою исследовательскую лабораторию.

Современный мир переживает очередной переломный момент, который, как когда-то сказал Ф. Ницше, способен лучше проявлять суть нового, чем поиск истоков. Не удивительно, что  престиж исторического познания в последние десятилетия резко упал. Расцвет memory studies это помимо прочего проявление недоверия к традиционной истории и потребности включить в исследования многомерное историческое время. Современные исследования истории и памяти научили нас не слишком доверять «реалистическим» концепциям эпох, предстающим обычно как фактологическая данность, включающая в себя разные темпоральности и разные уровни опыта, которые с трудом поддаются объединению в непротиворечивое целое. Более того,  лидирующая в социуме группа может изменить доминирующие представления о той или иной эпохе, том или ином историческом событии36. Возможно, историки слишком увлеклись своей наукой, свято веря в то, что она способна понять прошлое и представить его убедительно и внятно для всех. Во всяком случае, уже несколько десятилетий остро стоит вопрос о надежности исторического знания37.  Тем не менее, с учетом произошедших изменений, приходит понимание, что формирование идентичности всегда предполагает выбор  из веера возможностей и такой выбор определяется отнюдь не только «реальным» положением дел ().