Историческое измерение идентичности Размышления о магическом призраке (стр. 4 )

К. Помьян, размышляя об  исторической идентичности и ее воплощениях, показывает процесс формирования образа конкретной эпохи в интеллектуальной культуре и подчеркивает огромную роль воображения историков в процессе формирования такого образа38. Историки всматриваются в интересующую их эпоху и, объективируя имеющийся материал, проецируют на ушедшее прошлое свойственные их времени проблемы, противоречия и конфликты. При этом они далеко не свободны. Во-первых, у них были предшественники, которые  оставили собственное видение той или иной эпохи, события, процесса, портреты современников и проч. Смыслы и значения уже выявленные и обоснованные предстоит проверить и принять или отвергнуть. Такая работа является важным каналом новых смыслов, которые всегда ищет историк. Во-вторых, они работают в соответствии с определенными правилами, нормами профессии. Эти нормы изменчивы, но в них важнейшее место занимают свидетельства, источники, работа с которыми требует от исследователя эпистемологической честности. В то же время, на профессиональную работу историка по разным каналам влияют коллективные формы памяти, разлитые в социуме и тесно связанные с теми историческими представлениями, которые важны для различных групп и сообществ такого социума.

Именно память в различных ее формах привносит в любую историю  политическую составляющую, связанную с актуальными проблемами39. Это очень хорошо представлено в современных исследованиях. Например, Ж.-К. Мартен показал, каким образом историографические споры по поводу «вандейского геноцида» внутри исторического сообщества выходят за рамки научного поля и включают в себя журналистские и политические аспекты. Это привело его к весьма неудобному для позитивистской традиции заключению о том, что история, участвуя в производстве памяти, не сводится к  интеллектуальному наблюдению, находящемуся вне связи с этикой и политикой. «По определению, история обрабатывает прошлое, чтобы удовлетворить требования современности и  поэтому она моделирует современность, восстанавливая рамки коллективной памяти... Благодаря этой работе  независимо от моральных уроков,  которые можно извлечь из полученных данных,  она в значительной мере способствует выработки коллективных ориентаций»40.

Длительное время разные концепции нации не всегда удавалось согласовать. Например, довольно долго было принято противопоставлять французскую концепцию нации, основанную на идее добровольного присоединения к сообществу и немецкую концепцию, стержнем которой была идея исторических корней: социальный договор против духа народа, право на землю против права крови, революционная нация против нации романтической. Сегодня большая часть историков считает такое противопоставление  упрощением: даже внутри Франции, как показали современные историки, сосуществовали обе теории41. В новейших исследованиях национальная или имперская идентичность  чаще исследуется  в конструктивистской логике как «идеальная символическая самость», которая используется в качестве мотивирующей составляющей в технологиях нациостроительства или колониальной экспансии42. Нередко она предстает в роли «черного ящика», предназначение которого заключается в том, чтобы быть молчаливым посредником между людьми43.

Интерес, который вызывает сегодня культурное наследие одновременно в среде ученых, политиков и у населения отчасти связан с  новым  пониманием нации, предполагающим учет ее внутренней неоднородности и даже конфликтности, а также ее неизбежную включенность в европейскую и мировую культуру. В отличие от обобщающих понятий национальный дух или национальный характер, занимавших значительное место в идентификационной логике XIX в., культурное наследие предполагает максимальный учет различий, в том числе локальных и региональных, изучение групповых интересов, индивидуального творчества и проч.  Поэтому национальная идентичность, формирующаяся вокруг наследия, представляется более хрупкой и подвижной, что порождает заботу о воспроизводстве связей, объединяющих разные поколения, разные группы и разные  жанры44.

На транснациональном уровне активно обсуждается проблема гражданской идентичности. Речь идет о том, чтобы понять  каким образом, с помощью каких приемов члены конкретного социума вырабатывают и утверждают свои идентификационные позиции в отношениях с целыми коллективами, которые воспринимаются как гражданские, национальные, политические. В ходе этих отношений выявляются чувства и установки, связанные с солидарностью,  ответственностью, включенностью 45. Так работают не только историки, но и антропологи, социологи, политологи, хотя, при попытке объяснить все эти установки и чувства неизбежно привлекается также исторический материал и историческая аргументация. И все же динамический характер  идентичностей, в том числе идентичностей исторических до сих пор исследован недостаточно.

Реагируя на изменения темпоральной культуры в современном мире, историки стали основательнее изучать основы своей науки и анализировать ее перспективы и возможности. Политический интерес к истории в новом тысячелетии велик как никогда. Сегодня говорят и пишут не только о политике памяти, но и политике времени как важнейшей составляющей исторической политики46. Время, как известно важнейший материал, с которым работают историки. Тем не менее, лишь немногие историки учитывают при работе с конкретным материалом проблемы исторической темпоральности. Для основной массы историков такой проблемы просто не существует. И все же, изучение проблематики исторического времени в последние десятилетия способствовало тому, что историки сумели отказаться от многих устоявшихся стереотипов дисциплины. Например, анахронизм сегодня это конститутивная черта истории как науки: историки говорят о времени, в котором они никогда не были и в то же время сами пребывают во времени. Получается, что смешение времен норма в историческом познании. Кроме того, тема времени актуализировала вопрос о предмете истории и режиме историчности, как составляющей исторической динамики47. В дискуссиях последних лет обосновывается также мысль о том, что в разных культурах способы сочленения основных темпоральных модусов – прошлого, настоящего и будущего – имеют перформативный характер, и именно это обстоятельство обеспечивает связь исторического и политического48. Интерес к истории как сложной составляющей различных времен  в условиях  активизации рефлексивного начала в историописании трансформируется в сильную обновляющую программу, освоение которой в России  только начинается49.

В огромной литературе об использовании истории и памяти для укрепления существующих идентичностей  убедительно показана прагматическая, идеологическая и политическая заинтересованность различных социальных групп и государства. Впрочем, историки в последние десятилетия написали немало убедительных конкретно-исторических текстов, показывающих, что использование термина «национальная идентичность» в политике не решает реальных социально-политических проблем, но, напротив, усугубляет их50. Разумеется, это не значит, что от восприятия исторического измерения идентичности, укоренного в традиции,  следует отказаться. Речь идет о том, что оно может и должно быть дополнено новыми исследовательскими поисками как теоретическими, так и конкретно-историческими.

Это особенно важно потому что, проблематика идентичности структурирует подходы к исторической дисциплине в школе и вузе. Это понятно, поскольку легитимная идентичность очень важна для государства и всех властных структур. Тем более, что исторический опыт многих стран свидетельствует о чрезвычайной силе исторического образования в деле формирования коллективной идентичности на государственном уровне.  Третья Республика во Франции или историческая политика государств на бывшем постсоветском пространстве убедительное тому свидетельство51. Однако  «сумма воспоминаний не составляет историю в целом» и «история сама по себе не порождает коллективное сознание, идентичность, и, когда она вовлекается в подобные проекты формирования и продвижения идентичности, результат плачевен»52.

«Страстный поиск идентичности противоречит самой идее истории», – полагает  П. Бушерон.– История это «наука о социальных изменениях, которая рассказывает, как мужчины и женщины в обществе, становятся хозяевами своей судьбы. Вопреки тому, что утверждают апостолы национальной идентичности, история не провиденциальна: ничего не написано заранее. Когда история оказывается запертой в ловушке идентичности, она ограничивается тем, что “уже написано”, она согласна с этой теологией неизбежной катастрофы, которая грядет. История продолжается, потому что она постоянно открыта. Она не удовлетворена тем, что уже было, но остается восприимчивой к его будущему. Пожалуй, единственный возможный урок истории заключается в уверенности, что каждый новый момент изобретается что-то такое, чего никогда не было. Однако мы живем во времена интеллектуального конформизма, когда сторонники упрощенного  мышления абсолютно преобладают. В этом контексте мощный политический заказ требует от историков разных стран: докажите нашу уникальность, нашу древность и  закрытость нашей идентичности»53.  «Что может противопоставить историческая наука  этому современному яду?» – спрашивает П. Бушерон. И отвечает: «она должна расширить свои дисциплинарные границы, твердо отказаться от всякого компромисса с этим идеологическим проектом, способным погрузить общество в ностальгию по мифическому прошлому».

«Историческая культура не имеет практического применения, которого от нее можно было бы ожидать, например, в случае оправдания в конфликте. Ее значение состоит скорее в том, что она обостряет наше восприятие инаковости, различий,  легитимирует несогласие с тем, что в силе, облегчает ориентировку в сложных жизненных обстоятельствах. Она учит нас, что никто не хотел своей истории, даже когда мы будем чувствовать себя хорошо с ней. Уже поэтому мы не обязаны оправдываться перед кем бы то ни было за то, что мы представляем собой исторически»54. Важнейшей задачей современности  является формирование умения жить вместе, и история при определенных условиях может стать школой мысли для каждого конкретного человека, помогая активизировать процесс самопознания и рефлексии, формируя критическое восприятие жизни и культуры в широком антропологическом смысле.