Русская усадьба XVIII – начала XXI вв. проблемы изучения, реставрации и музеефикации (стр. 2 )

Приведённые в литературе факты истории Чернц-Воротынских недо-статочны для воссоздания культуры повседневности русской провинциаль-ной усадьбы владельцев, осознания уникальной ауры места.

Исследование истории усадьбы осложнено тем, что во Владимир-ском и Ивановском государственных архивах нами пока не обнаружено личных фондов владельцев. Возникает проблема поиска источников, на основе которых возможна реконструкция форм культуры.

Составить представление, раскрыть черты индивидуальности, харак-тера, личности владельцев как «устроителей культурного гнезда» нам позволили следующие источники косвенного личного характера, принад-лежащие соседям и близким знакомым владельцев усадьбы: дневники семьи Чихачёвых и Чернавиных, автобиография управляющего имением , письма к брату Платону Фотиевичу, буду-щему владельцу имения Чернцы-Воротынских.

В дневниках семьи Чихачёвых и Чернавиных, помещиков Ковров-ского уезда, часто встречается имя Марии Петровны Измайловой (в деви-честве Волконской), владелицы села Чернцы-Воротынских в начале XIX в. Соседи часто навещали друг друга, вместе отмечали праздники, играли в карты, обменивались книгами: «отправил с Василием к Марии Петровне «Анекдот Александра» и 1-ю часть «Русской истории» соч. Глинки», послал… книжку «Путеводитель по Москве»[47]; возможно, среди книг был и список запрещённой комедии «Горе от ума»[48].

О личности Платона Фотиевича Митькова можно составить пред-ставление, обратившись к его переписке с братом-декабристом Михаилом Фотиевичем. Рассуждения о нравах и состоянии общества, необходимости совершенствования души, суждения о прочитанном рисуют нам портрет неравнодушного гражданина, стремящегося всеми средствами преобразо-вать окружающее пространство[49].

Все владельцы усадьбы Чернцы-Воротынских обладали по-своему ценными личными качествами, определяющими небытовую модель пове-дения в пространстве усадьбы и за её пределами.

Одним из моментов формирования культурного пространства про-винциальной усадьбы Чернцы-Воротынских было особое отношение к книге как к средству «самоусовершенствования», воспитания «внутрен-него человека». и члены семьи Чихачёвых обменивались книгами. Семья Митьковых на протяжении нескольких десятилетий соби-рала библиотеку. при открытии нового здания школы в 1891 г. вручила первому ученику Василию Ногтеву учебник по «Закону Божьему» – Евангелие с дарственной надписью: «В память обучения в Чернцком начальном училище от попечительницы С. Детловой».

Семейная библиотека Митьковых является одним из интереснейших источников. В настоящее время она хранится в Ивановская обл." href="/text/category/ivanovskaya_obl_/" rel="bookmark">Ивановской областной научной библиотеке и насчитывает около 2 тыс. томов. Интерес представ-ляют год издания, пометы и комментарии, сделанные владельцами. Отме-тим, что своеобразный учёт книг вёл Михаил Платонович Митьков: на экслибрисе каждой из книг стоит номер.

Мы увидели, что при создании библиотеки семья Митьковых пресле-довала несколько целей. Во-первых, собирались книги, используемые в домашнем образовании; во-вторых, владельцев библиотеки интересовали издания по военному делу, юриспруденции, необходимые при несении или подготовке к государственной или военной службе; в-третьих, приобрета-лись книги, используемые в культурно-просветительской деятельности.

Рассмотрев этапы и цели формирования библиотеки Митьковых, мы пришли к выводу, что идеи воспитания, пусть нецеленаправленно, но закладывались ещё дедом либо отцом Михаила Митькова, задолго до их реализации. Об этом свидетельствуют содержание книг, пометы и издание «Учреждение императорского воспитательного дома … в столичном горо-де Москва»[50].

Идеи просвещения продолжали развиваться при П. Ф. и -ковых и были реализованы в пространстве усадьбы Чернцы-Воротынских.

Свидетельством тому является открытие в 1861 г. Чернцкого началь-ного народного училища и обеспечение его лучшей в Ковровском уезде библиотекой[51] Михаилом Митьковым (за четыре года до выхода в свет «Положения о начальных училищах»)[52], а также реализация идей суфра-жизма Софьей Юрьевной Детловой, которая дала на свои средства образо-вание дочери управляющего имением Пелагее Ивановне Кореловой[53], по-строила одно из удобнейших зданий школы[54].

Использование большого количества дореволюционных официаль-ных источников («Журналы очередного Ковровского земского собрания» за 1886–1896 гг., «Списки населённых мест Владимирской губернии», «Руко-водящие санитарно-гигиенические указания для содержания земских школ», «Земское движение», Владимирские губернские ведомости. 1861. № 44. «Земские учреждения и самоуправление»[55]) позволило нам максимально точно составить представление о начальном народном училище в селе Чернцы-Воротынских и включить историю его создания и функциониро-вания в контекст развития образовательных учреждений в Ковровском уезде Владимирской губернии.

Одним из интереснейших, но сложных моментов является рекон-струкция коммуникационных связей (дружеского и делового характера) владельцев усадьбы. Попытка воссоздания возможного круга общения вла-дельцев Чернц-Воротынских была осуществлена и на основе официальных источников. «Алфавит дач генерального межевания Ковровского уезда» и ряд карт «Генерального межевания» 1774–1775 гг.[56] позволили установить потенциальных знакомых и соседей владельцев села Чернцы-Воротынских. Определить отношения, носящие деловой характер, нам удалось на основе документов из фондов Шуйского и Ковровского уездных судов[57]. Косвен-ные личные источники, дневники семьи Чихачёвых, позволяют составить представление и выявить персоналии, входящие в круг общения М. П. Из-майловой.

Таким образом, использование различных видов источников позво-ляет раскрыть феномены культуры провинциальной усадьбы Чернцы-Воротынских. Дореволюционные официальные и косвенные личные ис-точники дают возможность вписать отдельные моменты развития куль-туры провинциального имения в контекст формирования усадебной куль-туры Владимирской губернии.

Проделанная работа по поиску и интерпретации источников «гово-рит» об усадьбе Чернцы-Воротынских как об особом «культурном гнезде». Владельцы усадьбы и их знакомые составляли «тесный круг деятелей», культурные идеи которых зародились и реализовывались в пространстве усадьбы, создавая особую, локальную, «самодостаточную» культуру.

Детские журналы XIX – начала XX вв.

в коллекции ГЛММЗ «Карабиха»

Музей «Карабиха» является единственным литера-турным музеем и уникальным музеефицированным усадебным комплек-сом в Ярославская обл." href="/text/category/yaroslavskaya_obl_/" rel="bookmark">Ярославской области. Исторически сложилось так, что основу фон-дового собрания музея составляют книжные издания. Данная особенность музейного собрания была заложена ещё в 1940–1950-х гг. Перед сотруд-никами музея стояла задача собрать коллекцию, которая максимально бы соответствовала профилю музея и могла бы показать роль поэта -расова в русской культуре дореволюционного и советского периодов. К концу 1960-х гг. в музее оформляется книжная коллекция, отражающая не только литературный процесс в России в период жизни , но и тенденции развития русской культуры XVIII – первой половины XX вв.

Пополнение книжного фонда музея происходило за счёт дарения и передач из центральных и местных библиотек СССР. Акты этого времени показывают, что особенно активно издания XIX вв. поступали в музейную библиотеку из Государственной Публичной библиотеки, Российской Госу-дарственной библиотеки, Ростовского библиотечного коллектора, обмен-ного фонда Ярославской областной универсальной научной библиотеки им. . В 1940–1960-х гг. на антикварном рынке страны книги и периодические издания XIX в. не считались особо ценными предметами и поэтому без особого труда передавались для комплектования музея. В начале 1990-х гг. книжная коллекция была разделена на две части: фонд редкой книги, куда вошли книги и периодические издания до 1930-х гг., и фонд научной библиотеки, состоящий из сочинений и журналов, выпущен-ных после 1920–1930-х гг. Причём, периодические издания составили бóль-шую часть фонда редкой книги.

Благодаря усилиям музейных сотрудников в 1950–1960-е гг. в музей-ной библиотеке была собрана уникальная коллекция детских журналов дореволюционного периода. Как издателя и писателя проблема детской литературы интересовала . В XIX в. в России формирова-ние детской литературы началось с развития детской журналистики. Пере-довые русские литераторы считали для себя честью публиковать произве-дения в периодических изданиях такого рода. На сегодняшний день кол-лекция детских русских журналов насчитывает более 150 единиц, бóльшая их часть относится к периоду 1880–1917 гг. В музей данные издания поступили в 1960-х гг., в 1970-х гг. были заинвентаризированы. Остано-вимся на анализе состава коллекции подробнее.

Первый детский журнал появился в 1772 г. в Германии. Первый рус-ский журнал вышел в 1783 г. Сначала он назывался «Еженедельное прило-жение» к «Московским ведомостям», а с 1785 г. – журнал «Детское чтение для сердца и разума». Руководил изданием русский просветитель Н. И. Но-виков, «Детское чтение» редактировал . Целью издания бы-ло воспитание добрых граждан, которые с юных лет должны были понять, что такое добродетель, благородство, честность. Журнал вызвал подражание, и с начала XIX в. один за другим создаются частными лицами детские периодические издания.

В коллекции музея представлен второй после «Чтений» детский жур-нал в России – «Друг юношества»[58] (1807–1815 гг., с 1813 г. – «Друг юно-шества и всяких лет»). Выпускал его поэт и публицист (1763–1827). Ученик желал «способствовать образованию сердец и умов». Для детских журналов этого времени характерно активное обращение к произведениям иностранных авторов. Отечественная литера-тура была представлена в основном стихотворениями (одами и баснями), сентиментальными и нравоучительными рассказами. Типичным в этом от-ношении можно назвать журнал 1830-х гг. «Полезное чтение для детей»[59].

В 1830–1850-х гг. детские журналы начинают выпускаться профес-сиональными литераторами и журналистами. Для этого периода характер-на более чёткая возрастная градация детских журналов, что проявлялось в изложении материалов. Всего четыре года (1835–1839 гг.) выходила в Санкт-Петербурге «Детская Библиотека, посвящённая Ея Императорскому Высо-честву государыне великой княгине Марии Михайловне». В коллекции му-зея имеются практически все номера журнала. В разные годы издание возглавляли детский писатель князь Вл. Львов (1804–1856), журналист (1791–1865), беллетрист (1803–1876). Главной трудностью для «Детской библиотеки», как и для других детских журна-лов 1830–1840-х гг., было то, что выходил он почти при полном отсут-ствии специальной литературы для детей.

Первым частным журналом, выходившим на протяжении более 20 лет, стал журнал А. Ишимовой (1805–1881) «Звёздочка» (1842–1863 гг.), с 1850 по 1860 гг. выпускался ею ещё один журнал для девочек – «Лучи». В нём большое внимание уделялось научным статьям по разным отраслям знаний, печатались исторические рассказы издательницы; русская литера-тура была представлена именами , .

Конец 1850-х–1860-е гг. – это время расцвета детской журналистики. В эти годы новые детские журналы стали возникать почти каждый год. В 1850-х гг. описывал ситуацию следующим образом: «В области детского чтения ныне совершается то же самое, что давно уже свершилось вообще с нашей литературой: журналы заступают место книг»[60]. Если в первой половине XIX в. Москве и Петербурге издавалось 35 наименований детских журналов, то во второй – более 70. К 1917 г. в Российской империи выходило более 150 детских периодических изданий. Из детских журналов, созданных в это время, в коллекции музея «Кара-баха» находятся журналы «Подснежник»[61], «Семейные вечера»[62].

С 1858 г. в Санкт-Петербурге начал выходить «Подснежник» (1858–1862) под редакцией талантливого критика В. Майкова (1826–1885), счи-тавшего своей задачей «доставлять раннему возрасту обоего пола непре-рывный, беспрестанно пополняющийся и разнообразно изменяющийся источник чтения». Редактор привлекал к сотрудничеству Н. Некрасова, И. Тургенева, И. Гончарова, Д. Григоровича, Д. Писарева. С 1860 г. основ-ным сотрудником журнала стала писательница (урожд. Львова) (1815–1872 г.), а с 1864 г. она сама приступила к созданию журна-ла «Семейные вечера», который просуществовал 24 года. Это издание ста-ло, по существу, продолжением «Звёздочки».

Политические события середины 1860-х гг., ужесточение цензор-ского контроля над журналистикой привели к тому, что в 1870-х гг. новые детские периодические издания не появлялись. Лишь в 1881 г. , создали журнал «Детский отдых» (1881–1907)[63], предназна-ченный для детей старшего возраста. Это издание было допущено в ученические библиотеки всех низших училищ, в бесплатные народные читальни и библиотеки средних учебных заведений Министерства народ-ного просвещения. Здесь публиковались произведения , и др.

Заметным явлением в отечественной журналистике стал журнал «Дет-ское чтение» А. Острогорского (1869–1906). Позднее он был переименован в «Юную Россию». Именно номера «Юной России» за 1910, 1912 и 1914 гг. хранятся в музее. Издателю удалось сплотить вокруг нового журнала известных писателей: П. Засодимского, А. Плещеева, Е. Водовозову, М. Цебрикову. С редактором сотрудничали Я. Полонский, И. Тургенев. Редактор помещал в номер не переводы, а пересказы, написанные хоро-шим и доступным языком (отдавалось предпочтение М. Твену, Дж. Лон-дону, Э. Сетон-Томпсону). Опыт «Детского чтения» и «Юной России» впоследствии широко использовали издатели «Родника» (1882–1917), «Мирка» (1902–1917), «Юного читателя» (1899–1908).

У истоков «Родника»[64] стояла детская писательница (1829–1893). С 1886 г. одним из редакторов журнала стал её племянник (1855–1908) – военный юрист, генерал, один из органи-заторов Педагогического музея военно-учебных заведений. После его смерти «Родник» перешёл в руки жены Екатерины Николаевны и дочерей Натальи и Татьяны.

«Родник» был одним из крупнейших и солиднейших детских изда-ний своего времени. Его обложку создал знаменитый художник-иллюстра-тор Н. Каразин, название придумал поэт Я. Полонский. Журнал был рас-считан на детей старшего школьного возраста. Цель издания – пропаганда знаний – совпадала с целями классической педагогики своего времени. Готовили очерки для «Родника» лучшие популяризаторы: Д. Кайгородов, А. Никольский, Н. Рубакин и др. История, география, естествознание, литературоведение были излюбленными темами журнала. При отборе произведений художественной литературы издатели руководствовались принципом: хороша та детская литература, которая интересна и взрослым. Поэтому в журнале очень часто печатались А. Куприн, А. Серафимович, И. Шмелёв, М. Пришвин, В. Короленко.

В фонде музея хранится комплект за 1902 г. и 1917 г. детского журнала «Мирок» (1902–1917), который был рассчитан на детей из непри-вилегированной среды. Вообще, социальная дифференциация детских жур-налов в начале XX в. существенно возросла. Но по-прежнему лицо каждого журнала определяли его редактор и издатель, которые руководствовались личными литературными, педагогическими и общественно-политическими пристрастиями. Изданий, официально представлявших ту или иную поли-тическую группу или государственное учреждение, среди детских журналов не было. Предпочтение отдавалось празднованию литературных и исто-рических юбилеев, религиозным датам, новостям науки и техники. На страницах одних и тех же журналов встречались литераторы таких эстетических взглядов, как А. Авенариус и Л. Чарская, К. Лукашевич и Т. Щепкина-Куперник, Д. Мамин-Сибиряк и Д. Городецкий, А. Аверченко и , Ал. Алтаев (-Ямщикова) и К. Лукашевич.

Таким образом, анализ коллекции детских журналов музея-усадьбы «Карабиха» показывает, что её основу составляют ключевые периоди-ческие издания России XIX – начала XX вв. Эти издания являются уни-кальными источниками, позволяющие выявить основные закономерности в развитии детской журналистики в России.

Масонский сад или сад масона?

(парк в усадьбе князя Надеждино)

«Масонская тема» давно уже стала популярной в усадьбоведении, круг «масонских гнёзд» всё более ширится. Усадьба Надеждино изучена недостаточно, несмотря на широкую известность[65], что не соответствует её значению в истории русского искусства и культуры. Надеждинский парк, созданный по передовой европейской моде, появился одновременно с первыми пейзажными императорскими парками, но не в окрестностях Петербурга, а в саратовской глуши. Изучение этого парка может быть продуктивным в разнообразных аспектах. Цель данной статьи – указать на возможные подходы при определении художественных образов парка, конкретно – его масонской программы[66].

Парк сохранился до настоящего времени только в виде зелёного мас-сива: аллеи давно уже не просматриваются, а садовые затеи и строения находились в полуразрушенном состоянии уже в середине XIX в., а к его концу перестали существовать. Однако иконография парка достаточно обширна[67].

Весьма увлекательно и логично зачислить парк, разбитый по проекту одного из первых русских масонов, в масонские. Представляется, что нали-чие тех или иных элементов не является поводом для отнесения парка к масонскому, так как, по верному замечанию , «символ никогда не принадлежал какому-либо одному синхронному срезу культуры <…>»[68]. Определяющим фактором может служить программа, связывающая все элементы в единый комплекс. Какой она представляется при анализе «Пла-на Англинскому саду из нагорной дубравы позадь Господского дома», гравированного в 1795 г. по приказу кн. ?[69].

На плане 1795 г. курдонер перед дворцом показан пустым. Но суще-ствует ещё макет, находившийся в усадьбе при , ныне храня-щийся в Саратовском музее краеведения[70]. На макете чётко виден партер перед дворцом, разбитый в виде равностороннего креста с вертикальной композицией в центре. Возможно, идея креста возникла позже гравировки плана[71]. Крест у масонов символизировал Веру, Любовь, Надежду, Терпе-ние. Это ключевые категории парковой программы. Надежда фигурирует в новом названии усадьбы[72], а Терпение – в наименовании храма и просека в парке. На княжеском гербе Куракиных начертан девиз: «За веру и вер-ность». Вместе с тем, аллюзии креста в партере перед дворцом можно отнести к вполне привычным и традиционным средствам планировки в русских усадебных парках, а не к намёку на тайный смысл.

На плане резко отличаются левая (западная) и правая (восточная) части парка. Западная часть составляет менее трети его общей площади. Раздел проходит по Цесаревичеву просеку, начинающемуся от выхода из курдонера. Планировка частей различна. Западная часть представляет собой запутанную сеть извилистых дорожек, собирающихся и разбега-ющихся от небольших полянок с храмами. Здесь нет ни одного просека, т. е. прямой аллеи. Из девяти поименованных на плане храмов в этой части находится пять: Славы, Терпения, Лады, Дружбы, Благодарности. Двух-частная планировка масонского парка соответствует учению о Хаосе (ди-кой природе, непросвещённой душе) и Гармонии (утверждённой Творцом и о просвещённой светом истины душе) и, соответственно, о становящейся и ставшей Душе. Названия храмов в западной части можно трактовать как добродетели, помогающие человеку достигнуть света, и как сложный, непрямой путь достижения этих свойств.

В западной части находился ещё один интересный объект, не указан-ный на плане, но сохранившийся в мемуарах: «огромный камень из тём-ного гранита с золотом высеченными буквами: “memento mori”»[73]. Необра-ботанный, «дикий» камень, символизирующий непросвещённую светом истины душу, является почти неоспоримым масонским парковым сим-волом. Размышления о смерти – непременная часть масонской эзотерики.

Описание западной части закончу перечислением названий дорожек, здесь расположенных. Вряд ли существует какой-либо специальный смысл в переплетениях и соединениях их названий. Полагаю, важна идея, выра-женная совокупностью их наименований: Удовольствия, Уединения, Нео-жиданного утешения, Преодолеваемых трудностей, Истинного разумения, Частого повторения, Вспоминовения прошедших утех, Постоянного друга, Отважности, Прихоти, Скорого достижения, Верных любовниц, Восторга, брата Степана. Только последнее наименование (если это не ошибка гравё-ра) выпадает из полного репертуара переживаемых душой чувств на пути к становлению.

Основой планировки парадной восточной части являются Цесаре-вичев просек, идущий от дворца с расположенным в его центре храмом «Ворота красивого вида», обращённым к правой части парка, с отходящим от Ворот пятилучьем просеков, с двумя этуалями на самом длинном, прорезывающем парк с запада на восток просеке Терпения, и двумя этуа-лями в южной и северной частях парка.

В восточной части находятся два храма: Ворота красивого вида и Вместилище чувствий вечных. Смысл названия первого храма вполне разъясняется описанием мемуариста. «От него тянутся лучами широкие аллеи, будто тоннели, проложенные в массе зелени, открывая вдаль разно-образные картины; впечатление, какое они производят на зрителя, – истинно очаровательно! <…> Это очарование невыразимо, когда смот-ришь в аллею Марии-Антуанетты, названную так по видневшемуся в её конце памятнику. <…> На конце других аллей представляются: в одной – фасад дома, в другой – сельский вид, будто в диораме, в третьей – голубая даль, поля и проходящее стадо при золотистом свете вечернего солнца»[74].

Название второго храма парадной части – Вместилище чувствий вечных – говорит об установившейся гармонии души. Можно предполо-жить, что подразумеваются вечные, то есть высшие чувства. Правда, кн. вспоминал, что на дверях каждого из четырёх кабинетов «был вензель любезной какой-либо особы князю»[75]. Таким образом, храм посвящался долго длящимся в памяти самого привязан-ностям. не был масоном[76], поэтому тайный смысл имени храма ему не мог быть открыт. Может быть, название храма с четырьмя кабинетами понуждало вспомнить всё те же Веру, Любовь, Надежду и Тер-пение (храм расположен на просеке Терпения)?

В восточной части заметно преобладание названий просеков в честь конкретных людей – семь из тринадцати: Цесаревичев, Антуанетин, Нели-довой, Катишин, Софьин, Алюнин, Браницкой[77]. Остальные наименованы: Славных дел, Твёрдости, Ожидаемого благоденствия, Приятного наслаж-дения, Отрады и Милой тени. Очевиден другой принцип называния просе-ков и дорожек: теперь душа хозяина парка явлена в зримых образах памятников, скульптуры, павильонов, аллей и дорожек, видов, уголков – во всём многообразии ассоциативных и мемориальных связей. Одновре-менно, по верному замечанию , «имена призваны вну-шить посетителю, что он становится гостем некоего государства с его пределами и сопредельными местностями»[78]. Александр Борисович Кура-кин представляется владетельным князем, а присвоение имён близких лю-дей аллеям парка воспринимается пожалованием милости, как при насто-ящем дворе. Намёк на масонство в таком случае виден лишь в пренебре-жении социальной иерархией тех людей, именами которых названы про-секи и дорожки.

Есть ещё и третий смысл в парковой топонимике: зашифрованное послание другу. В письме цесаревичу Павлу Петровичу князь -кин писал: «Эти имена не будут представлять для Вас загадку, как для других: они позволят Вам проникнуть в самые сокровенные тайники серд-ца Вашего покорного слуги <…>»[79].

Относительно планировки просеков можно заметить, что от точки входа в сад прямо до Ворот идёт самый широкий Цесаревичев просек, а почти под прямым углом к нему правее – Славных дел, пересекающийся с Антуанетиным. На месте пересечения, видимо, был поставлен памятник французской королеве. Получается малый треугольник: Цесаревич, Слав-ные дела, Мария-Антуанетта. Далее просек Славных дел доходит до пере-сечения с просеком Терпения, и получается большой треугольник: Цеса-ревич, Славные дела, Терпение. Кстати, эти три просека – самые длинные в парке.

Топонимика и планировка данным анализом, безусловно, не исчер-пывается, однако общий принцип устройства парка и его программа, на мой взгляд, достаточно ясны. Я полагаю, что искать их надо в масонской этике. Отличительной особенностью Надеждинского парка является пол-ное отсутствие мистики и сложной аллегории. Князь принад-лежал к самым первым по времени появления русским масонам, разра-батывавшим нравственно-этические идеи. Их целью было самопознание. «Они больше масонствовали, чем были масонами», – написал о русских масонах первого поколения [80].

Необходимо учитывать и качества личности князя Александра Бори-совича, отмечаемые всеми современниками: самопрезентация, или, как пи-сали некоторые мемуаристы, тщеславие. Оказавшись в ссылке, князь осмысливает и стремится «обжить» эту ситуацию как редкую возможность явить в натуре масонские добродетели в суровых испытаниях, посланных ему Творцом. «Абстрактные» названия аллей при таком прочтении стано-вятся говорящими.

Итак, истинный масон с душой, обретшей твёрдость и гармонию, не скорбит, не отчаивается, не предаётся унынию. Он открыт радостям жиз-ни: это говорит о его чистой душе. Хозяин парка убеждает посетителей в том, что на лоне природы человек забывает об изменчивости и коварстве света, чувства его чисты и естественны, душа безгрешна.

Более того, в парковой топонимике владелец Надеждино постоянно уходит от абстрактного философствования о мироустройстве к изображе-нию «чувствий» своей души. Аллеи здесь называются не в честь героев всемирной истории, являющих образцы доблести для подражания, а име-нами людей, имеющих заслуги только перед самим владельцем парка. Это не величие «чувствий», а индивидуальность переживаний. В Надеждин-ском парке личность заявляет своё право на своеобразие, неповторимость, причём, с наивной убеждённостью, что она, конкретная душа, интересна мельчайшими движениями и привязанностями.

Итак, программа парка может быть выражена понятиями «Верность, Терпение, Любовь и Надежда», являющимися основой гармонии души, к которой она приходит, познав дружбу, славу, благодарность, верность и прочие чувства, варьирующиеся в партере, в названии храмов, просеков и дорожек западной и восточной частей парка.

Обращение к другим источникам сведений о парке даёт возможность актуализации иных его художественных образов. Это темы дальнейшего исследования.

Семантика храма в пространстве дворянской усадьбы XVII–XIX вв.: церковь Казанской иконы Богоматери

в ярославской усадьбе Карабиха Толочановых – кн. Голицыных

Храм в честь Казанской иконы Богоматери возводится в вотчинном имении Толочановых в середине 1680-х гг. Замена старого деревянного храма на новый каменный в первую очередь имело репрезентативный (от фр. характер для личности его заказчика – царского окольничьего -чанова[81]. Поскольку прерогатива каменного храмового строительства до этого времени принадлежала только иерархам церкви, представителям цар-ской фамилии и их ближайшим родственникам, то возведение каменного храма в вотчинном имении Толочановых должно было демонстрировать уровень амбиций «государева человека». Освящение этого храма в честь Казанской иконы Богоматери имело и мемориальный характер: строитель-ство предшествующего каменному деревянного храма на этом месте можно связать с победой над польско-литовскими интервентами и воцаре-нием дома Романовых – событиями, знаменовавшими конец Смутного времени. Именно в свете этих событий и актуализируется образ Казанской иконы Богоматери, сыгравший значимую роль при штурме Москвы 4 но-ября 1613 г. народным ополчением. Символическое значение талисмана, охраняющего от врагов, как реальных, так и инфернальных, свойственное этому образу, позволяет говорить о причастности возведения храма в вот-чинном владении Толочановых к сакральной программе храмостроения XVII столетия. Мы видим закономерность в том, что первые каменные храмы, строящиеся в XVII в. на подступах к Ярославлю, появляются в вотчинах «государевых людей» в непосредственной близости от страте-гически важных направлений: западного (дорога на Москву) – Богородское – вотчина Толочановых; восточного (старая дорога на Кострому) – Арис-тово – вотчина окольничего ; северного (дорога на Углич) – Сарафоново – вотчина Долгово-Сабуровых.

В результате общего посвящения этих храмов единой святыне Яро-славль оказывается опоясанным своеобразным защитным кольцом. О зна-чимости подобного рода храмостроения говорит и факт освящения толоча-новского храма идеологом храмоздательной программы Русского севера митрополитом Ростовским и Ярославским Ионой Сысоевичем[82].

Само же здание церкви Казанской иконы Богоматери в с. Богородском являлось типичным примером московской архитектуры того времени и при-надлежало к «корабельному» типу: колокольня, трапезная, основной объём.

Последний представлял собой четверик, крытый коробовыми сво-дами и увенчанный пятиглавием. Каких-либо декоративных изысков, дела-ющих храм уникальным произведением архитектуры, здесь не было. Именно в таком виде он поступает в 1711 г. в распоряжение князей Голицыных, когда сельцо Богородское Закоторосльного стана -нова (1693–1756) приносит в качестве приданого своему мужу кн. Сергею Алексеевичу Голицыну (1672–1758).

«Голицынский» этап существования храма связан с его включением в новый архитектурно-парковый ансамбль усадьбы на Карабитовой горе и с радикальным изменением внешнего облика[83].

Начало строительства нового усадебного комплекса в непосредст-венной близости от храма принято связывать с именем кн. Николая Серге-евича Голицына и относить ко второй половине XVIII в., поскольку на период его владения землями в Закоторосльном стане приходятся первые известные свидетельства строительных работ на вершине холма. Однако, что должна была собой представлять та усадьба, и какая роль в её про-странстве отводилась храму по имеющимся на сегодняшний момент дан-ным, не совсем понятно. Окончательный же свой вид ансамбль приобре-тает только при кн. Михаиле Николаевиче Голицыне (1756–1827). Его назна-чение на должность Ярославского гражданского губернатора повлекло за собой изменения в архитектурном облике и ставшей загородной губерна-торской резиденцией усадьбе. Именно тогда, на рубеже XVIII–XIX вв., она и расположенный вблизи её храм получают классицистский антураж.

Архаичная архитектура Казанского храма аранжируется классицист-скими ордерными элементами: колоннада вокруг апсиды на восточной стороне здания и портик с фронтоном – на западной. Кроме этого, запад-ный фасад получает и новое, нехарактерное для местной архитектурной традиции завершение в виде двух башен-колоколен.

Такая переделка позволяет нам выявить нам в карабихском про-странстве характерный и по-своему парадоксальный момент существова-ния храма в контексте усадебного пространства. Он и «географически» вынесен за пределы жилого и хозяйственного пространств ансамбля, и визуально (а в данном случае и стилево) соотнесён с объектами репрезен-тативной части усадьбы: парадным двором, постройками архитектурного ансамбля, регулярным парком, что оттеняет его небытовой характер.

Прецеденты подобного рода включения храмовых сооружений в ансамбль в конце XVIII столетия мы можем наблюдать на примерах усадебных пространств Знаменского – Тютчевых (Мышкинский район) и первой трети XIX столетия Лютово – Свечиных (Ярославский район)[84]. Так, в тютчевской усадьбе храм иконы Знамения Богоматери, как и в Кара-бихе, вынесен за территорию усадьбы, но был зрительно объединён с ней берёзовой подъездной аллеей, ведущей от крыльца храма прямо к крыльцу барского дома. В лютовской усадьбе Свечиных храм является компози-ционной осью ансамбля, отделяя репрезентативную зону (жилой дом, регулярный парк) от хозяйственной (дом управляющего, мастерские, скот-ный двор, конюшни). При этом, как и в карабихском ансамбле, здание храма служит видовой точкой диагональной (юго-запад – северо-восток) аллеи регулярного парка.

Противопоставление храма бытовому пространству усадьбы может быть усилено расположенным в непосредственной близости от него фрук-товым (чаще яблоневым) садом, что и имело место в Карабихе, где яблоне-вый сад существует до сих пор. Это было и в упоминавшейся усадьбе Све-чиных (Лютово, Ярославский район), где сохранились фрагменты ябло-невого сада.

Однако традиционное противостояние дольнего и горнего про-странств, соответственно маркированных жилищно-хозяйственным комп-лексом сооружений и зданием храма, в голицынском имении под Ярослав-лем имеет, на наш взгляд, более изысканную символическую аранжировку.

Мы объясняем это использованием в планировочном решении цент-ральной части усадьбы схемы древнего кабаллистического символа Древа Жизни (Дерева Сефирот)[85]. Его появление в пространстве отечественной культуры связано с распространением тайных обществ. Положенное в основу композиции архитектурно-паркового ансамбля и «замаскированное» характерными для усадебного пространства элементами, оно превращало для посвящённых процесс созерцания данного места в акт познания гар-монии мироздания. «Формулу» сефиротического Древа составляют десять шаров (сефиров), символизирующих элементы творения. Сефиры объеди-нены в четыре группы, соответствующие этапам творения мироздания и его познания: Олам Ацилут (Мир Архетипов), Олам Бриа (Мир Творчества), Олам Йецира (Формирующий Мир), Ассиа (Физический Мир)[86]. Внутри этой схемы шары-сефиры образуют три вертикальные колонны, или столпа, сим-волическое значение которых также подчинено идее достижения мировой Гармонии. Два боковых столпа с противоположными символическими значениями – Милосердия (левый) и Суровости (правый) – находят равно-весие в центральном – с символическим значением Гармонии. В прост-ранстве Карабихи сефирам столпа Милосердия соответствуют следующие объекты: западный флигель, конный двор, северные ворота.