Санта-Барбара. Книга 1 (стр. 2 )

— Не знаю, Мейсон, но у меня не очень хорошее предчувствие, что-то скребет на сердце, знаешь, так бывает. Это похоже на то, как в детстве — напроказничаешь и чувствуешь, что это кому-то еще известно, кроме тебя самого.

— Брось ты, Дик, успокойся, давай выпьем кофе.

Ричард Гордон согласился. Они подошли к стойке и заказали кофе. Но Ричард все равно продолжал оглядываться, и Мейсон заметил, как подрагивают его пальцы с аккуратно обработанными ногтями.

— Дик, кончай волноваться, я тоже начинаю нервничать, — попросил Мейсон.

За его спиной стояла мулатка с маленьким ребенком на руках. Малыш что-то лепетал, целовал женщину в щеку, размахивал руками, гладил ее по волосам, потом обиженно вскрикивал и начинал плакать. Женщина прижимала его к себе, шептала на ухо, улыбалась, чмокала и пыталась утешить.

Мейсон подмигнул малышу и тот сразу же успокоился и заулыбался. Мексиканка ответила благодарной улыбкой.

— Вы, наверное, волшебник? — с легким акцентом произнесла она.

— Нет, я просто люблю детей, и они мне отвечают тем же.

— Знаете, мистер, он у меня такой непослушный, такой капризный, все ему не так, все ему чего-то хочется. Я пытаюсь узнать, а он мне не может объяснить. Понимаете, ему уже полтора года, а он еще очень плохо разговаривает.

Малыш потянулся руками к Мейсону. Мейсон вытащил из кармана маленькую сверкающую зажигалку, щелкнул пружиной и малыш громко расхохотался.

— Вы действительно волшебник, у вас так хорошо получается.

Но закончить разговор Мейсону и мулатке не дал Ричард Гордон.

Он взял своего приятеля под руку.

— Пойдем, Мейсон, пойдем, мне как-то не по себе.

— Ричард, перестань, все в порядке, не волнуйся. Мулатка немного грустно посмотрела вслед Мейсону.

Ей был приятен этот привлекательный мужчина с очень грустным лицом. Но когда он улыбался, его лицо преображалось: оно становилось открытым и радостным. А вот его спутник показался мулатке занудливым и строгим, как пастор.

«Ходить в такую жару в черном костюме, — подумала мулатка, — может себе позволить только очень мрачный человек».

Дик Гордон, отойдя в сторону, положил свой кейс на перила ограждения и нервно забарабанил по крышке пальцами.

— Чего ты нервничаешь? — вновь спросил Мейсон.

— Меня не покидает чувство, что за нами кто-то следит.

Мейсон огляделся. Но ничего подозрительного не заметил, хотя он буквально ощупал взглядом всех, к го находился от них недалеко. Единственный, кто показался ему немного подозрительным, был мужчина, который сидел с газетой на кожаном диване, бросая поверх нее недовольные придирчивые взгляды. Но тут же к нему подбежал мальчишка, и они принялись весело о чем-то спорить. Мужчина отложил газету и буквально на глазах преобразился.

— Все это ерунда, — уверенно произнес Мейсон. — Если так боишься, отдай кейс мне.

Дик Гордон опасливо посмотрел на Мейсона.

— Нет, я оставлю его при себе, так мне будет спокойнее.

— Как знаешь, только я что-то не вижу, чтобы ты был спокоен.

Дик Гордон наконец-то улыбнулся.

Увидев эту улыбку Мейсон решился спросить:

— Ты что, Дик, не доверяешь мне?

Вместо ответа мистер Гордон запустил руку в карман пиджака и извлек два ключа, нацепленных на одно колечко.

— Видишь эти ключи? — спросил Ричард Гордон.

— Я еще не ослеп.

— Ты знаешь, от чего они? — шепотом спросил Ричард.

— Думаю, от твоего сейфа.

— Вот именно. Только не от того, что стоит у меня в конторе и не от того, что находится у меня дома. Это ключи от банковского сейфа. Я поместил туда все бумаги по этому делу. Там лежит еще несколько важных документов.

Мейсон с уважением посмотрел на маленькие ключи, поблескивающие в пальцах своего приятеля.

Тот дрожащими пальцами судорожно снял один из ключей с кольца.

— Вот, — протянул он его Мейсону, — держи.

— Ты говоришь так, Дик, будто собрался тут умереть. Тогда отдай мне оба ключа.

— Нет, Мейсон, я еще собираюсь пожить, но я хочу быть уверенным в завтрашнем дне. Мне будет спокойнее, если один из ключей будет находиться у тебя.

Мейсон открыл свой бумажник и спрятал ключ. Объявили рейс на Нью-Йорк. Формальности не заняли много времени, ведь вещей у них почти не было.

— Почему мы летим вторым классом? — поинтересовался Мейсон, входя в салон, — ведь я думаю, расходы за счет клиента?

— К сожалению, других билетов не было. Ричард Гордон устроился возле иллюминатора, а

Мейсон занял место рядом с ним. Через четверть часа «боинг» разбежался по взлетной полосе и взмыл в безоблачное небо.

Гордон немного успокоился, отстегнул ремень. Он раскрыл свой кейс и принялся просматривать бумаги. Очки поблескивали на его лице. Он изредка давал какой-нибудь документ Мейсону, тот пробегал его глазами и авторучкой делал небольшие пометки на полях.

— Дик, почему с этим делом обратились именно к тебе?

Стюардесса предлагала напитки. Мейсон приветливо улыбнулся молодой девушке и отказался от выпивки. А вот Ричард Гордон взял бокал с красным вином и принялся пить мелкими глотками.

— А как же твое сердце? — улыбнулся Мейсон.

— От этого ему хуже не будет.

— Но и лучше тоже не станет, — заметил Мейсон.

— Когда прилетим в Нью-Йорк, я тебе обещаю, что больше к спиртному не прикоснусь. Просто я немного волнуюсь и хочу унять свой испуг.

— Ты что, боишься летать в самолетах?

— Мейсон, у меня такое чувство, что я какую-то большую часть своей жизни провел то в самолетах, то в зале суда.

— Я тебя понимаю, — Мейсон улыбнулся, — ведь твои клиенты живут в разных концах штатов.

— Да, мне часто приходится с ними встречаться и не всегда они приезжают ко мне зачастую мне приходится навещать их, чтобы утрясти кое-какие проблемы.

— Дик, — Мейсон придвинулся к своему напарнику, — как у тебя дела?

— Что ты имеешь в виду?

— Конечно же не службу, на службе у тебя все прекрасно.

— Да, насчет работы я не жалуюсь.

— Я имею в виду, как у тебя дела дома?

— Дома? Вроде бы все прекрасно. В последнее время меня беспокоят только дети. С женой все прекрасно, Саманта меня понимает с полуслова.

— Завидую тебе, — бросил Мейсон. — А что у тебя с детьми, какие-то проблемы?

— Да нет, и проблем, в общем, особых нет, но знаешь как с ними... Вечно им что-то не так, вечно у них какие-то нелады. Они даже ссорятся между собой, выясняют свои политические взгляды, взгляды на жизнь... Младший похож на Саманту, он вспыльчивый и нетерпеливый, а старший — спокойный. Вот они и ссорятся. То одному что-то не понравится, то другому. На прошлой неделе они принялись спорить о политике и так сцепились, Мейсон, что втянули и меня, и Саманту. Мы даже с женой перессорились из-за них. А потом они совершенно спокойно помирились и уехали на уикенд, а мы с Самантой остались дома злые друг на друга, злые на них.

— Но вы же помирились?

— Конечно помирились. Саманта ужасно обрадуется, увидев тебя, Мейсон.

— Думаешь, обрадуется? Мне уже кажется, что меня все встречают без радости, а с каким-то сожалением и жалостью.

— Да, она знает обо всем, что у тебя случилось, я ей рассказывал.

— Может быть, не стоило, Дик?

— Да нет, Мейсон, лучше, когда женщина все знает, тогда нет никаких недомолвок, недосказанности, когда все ясно и расставлено на местах.

— Что ж, тебе виднее, ты Саманту знаешь лучше.

Ровно гудели двигатели самолета, стюардессы разносили напитки, журналы, предлагали газеты. Мейсон и Ричард вели неторопливую беседу.

Мейсон, чтобы хоть как-то вывести своего приятеля из напряжения, заговорил о прошлом.

— Дик, ты помнишь Джулию Уэйнрайт, адвоката?

— Джулию Уэйнрайт? — Дик наморщил лоб, его очки блеснули. — Да, помню, это такая въедливая дамочка.

— Да-да, въедливая, она выиграла у меня очень важное дело.

— Ну что ж, Мейсон, бывают в жизни неудачи, и к ним надо относиться спокойно.

— Да я уже забыл об этом деле, но тогда мне было крайне обидно.

— Мейсон, ты все такой же, хочешь всегда быть победителем.

— Что поделаешь, таким я уродился, таким меня сделали родители.

— Да, я помню, ты всегда хотел быть первым и в бейсболе, и в учебе, и с девчонками ты всегда хотел быть первым.

— И знаешь, Дик, как ни странно, тогда у меня это получалось.

— Я думаю, у тебя это будет получаться и сейчас, ведь обогнать меня не так уж сложно.

— Я не собираюсь с тобой соревноваться, Дик, о чем ты говоришь, я просто так, к слову, — улыбнулся Мейсон и посмотрел в иллюминатор.

Небо было безоблачным, а голубоватый горизонт казался выгнутым, как поверхность толстого увеличительного стекла. Голубели извилистые русла рек, дороги казались уверенными штрихами, проведенными мелом.

На экране телевизора, размещенного в салоне, шел фильм. Многие пассажиры внимательно следили за происходящим на экране. Кое-кто дремал, прикрыв глаза. Двое молодых влюбленных, которых еще в аэропорту заметил Мейсон, продолжали целоваться, ни на кого не обращая внимания.

«Счастливые ребята, — подумал Мейсон, — у них все просто и ясно, у них впереди еще целая жизнь».

Девушка оглянулась через плечо парня, встретилась взглядом с Мейсоном и приветливо улыбнулась как доброму старому знакомому.

Мейсон смутился, но ответил ей такой же приветливой улыбкой и помахал рукой.

Ричард Гордон, прикрыв глаза, казалось уснул. А Мейсон Кэпвелл, от нечего делать принялся разглядывать журнал. Но безвкусные иллюстрации его мало занимали, он попробовал читать, но никак не мог сосредоточиться на этом занятии. Руки его приятеля покоились на массивном кейсе так, словно даже во сне Дик опасался, что кто-нибудь может выхватить его драгоценную ношу.

Мейсон решил подшутить над ним и принялся осторожно вытаскивать кейс из-под рук. Дик, даже не проснувшись, моментально вцепился в него и никак не хотел давать. Мейсон решил не будить его и оставил свои попытки. Он принялся изучать табличку, объясняющую как следует поступать в случае аварии.

«Зачем они это только пишут? — недоумевал Мейсон, — ведь подобный текст никогда и никому еще не пригодился. Потому что, если что и случится, эти слова, даже если ты их и выучишь наизусть, моментально вылетят из головы. Начнется паника и никто даже не станет вспоминать в глупых предостережениях, а падение на землю будет непродолжительным. Единственное, что можно будет успеть вспомнить, так это свое имя и может быть, еще успеешь до половины прошептать молитву. А потом твоя душа вознесется сюда на небо, где только что пролетал самолет».

Мейсон скосил взгляд и посмотрел на своего приятеля. Тот, казалось, даже во сне боится. Губы его подрагивали. Мейсон видел его отчетливый профиль на голубом фоне иллюминатора.

«Интересно, о чем он сейчас думает? Наверное, даже во сне он готовит свою речь, наверное, даже во сне он видит лица присяжных, строгое лицо судьи и хитрое лицо прокурора. Интересно, сколько же речей за свою жизнь произнес Ричард? И странно, его речи многим спасли жизнь, многих избавили от скамьи подсудимых, многих спасли от тюрьмы. Да, Ричард счастливый человек. У него никогда не случалось никаких потрясений. Единственное, чему он огорчается — ссоры детей. Везет же человеку! А ведь в колледже никто и не думал, что все сложится так, никто даже и не мог представить, что Ричард Гордон, смешной очкарик с короткой стрижкой ежиком, неуклюжий на бейсбольной площадке, сможет стать таким блестящим адвокатом — известным, уверенным в себе, преуспевающим. Никто даже не мог подумать, что у него будет такая вот хватка, что он сможет крутить такие вот известные дела. Ведь не так давно я видел журнал, где была огромная статья, посвященная делу, которое выиграл Ричард Гордон. Там даже было интервью с ним. А может, вот так и надо жить, как Ричард Гордон — спокойно, уверенно, неторопливо, без лишней суеты? Уверенно делать свое дело и с каждым новым делом подниматься все выше и выше, становиться все более и более преуспевающим и известным. Боже, но наверное, жить вот так очень скучно. Работа, работа, редкие уикенды с семьей, разговоры с детьми... Хотя, кто его знает, мне ведь не довелось испытать ничего подобного, может в этом и есть настоящее счастье, счастье для мужчины».

И у Мейсона появилась еще одна мысль — мысль не новая.

«Чем выше поднимешься, тем страшнее и стремительнее будет падение» — подумал он и глянул в иллюминатор.

Под ними ровной пеленой проплывали белые облака. Они полностью скрывали землю, а сверху было безоблачное, как глянцевая бумага, небо.

Вдруг глаза Ричарда Гордона открылись. Он испуганно оглянулся, но увидев Мейсона, немного успокоился, хотя его пальцы инстинктивно сжали ребра кейса.

— Что с тобой, Дик?

— Ничего, все нормально, я хочу воды.

Мейсон выглянул и подозвал стюардессу. Та с услужливой улыбкой подошла и замерла.

— Мой приятель хочет воды.

— Сейчас, — кивнула стюардесса и через мгновение уже подавала на маленьком подносе стакан с водой.

Ричард жадно пил большими глотками, и Мейсон опять заволновался.

«Он действительно очень напуган, может быть, он мне чего-то не договаривает, что-то скрывает?»

Но Мейсон понимал, что если Ричард захочет, то расскажет сам, а выспрашивать не стоит.

Наконец, Гордон откинулся на сиденье и вновь прикрыл глаза. Его ухоженные пальцы пробегаясь, барабанили по крышке кейса.

— Здесь ужасно жарко, — произнес Дик и посмотрел на Мейсона.

— Да нет, нормально, по-моему, кондиционер работает, все в порядке.

А на экране шел ковбойский фильм. Мчались лошади, скакали с гиканьем и криком индейцы, свистели стрелы. Люди умирали, но их смерть не казалась страшной, она была слишком красивой для того, чтобы испугать.

И Мейсон, немного посмотрев на экран, брезгливо поморщился.

«Странные люди, эти режиссеры, они снимают фильмы о смерти, но видели ли они ее когда-нибудь по-настоящему? Видели ли они ее когда-нибудь близко, вот так как я? Наверное, ни один из этих режиссеров никогда не держал на руках труп своей возлюбленной. Если бы такое случилось, то они никогда не снимали бы подобную ерунду. А может быть, так и надо? Может не стоит думать о смерти, пока ты жив? Ведь смерть — это всегда то, что случается только с другим, но никогда не случается с самим собой, а если и случится, то ты уже не можешь об этом думать, ничего не воспринимаешь. Господи, о чем я думаю? К чему эти рассуждения? Наверное, каждый человек бессознательно боится за свою жизнь, хотя, когда летишь на самолете, риск погибнуть не так уж и велик, куда опаснее переходить улицу. Ведь можно даже захлебнуться в ванной, если прихватит сердце».

И Мейсон, сам того не желая, начал прислушиваться к биению собственного сердца, словно бы пытаясь уловить в нем какой-то сбой. Но сердце работало ровно, и Мейсон удивился.

«Как оно может сокращаться помимо моей воли? Почему я не думаю, как дышу?»

— Тебе не жарко? — обратился к нему Ричард Гордон.

— Нет, — качнул он головой и посмотрел на своего приятеля.

И действительно, у того по лицу катились крупные капли пота, и Дик время от времени промокал их носовым платком.

— Что с тобой? Может у тебя болит сердце? — участливо спросил Мейсон.

— Мне просто не по себе. Сам не знаю почему, но страшно волнуюсь.

— Да брось ты, Дик, к чему волнение? Посмотри вокруг, даже маленькие дети, и те улыбаются.

— Нет, Мейсон, ведь они не понимают, где находятся, они даже не думают о том, что под нами пять миль пустоты.

— Не пустоты, а воздуха, — поправил Мейсон.

— Но за него нельзя схватиться, когда падаешь.

— Дик, посмотри, какие под нами облака, они такие мягкие, как подушка. И если бы я не боялся отстать от самолета, то вышел бы и побегал по ним.

И в это время огромный «боинг» вздрогнул. Его тряхнуло, как легкую щепку.

— Что это, Мейсон? — вскрикнул Ричард Гордон, хватаясь ладонью за грудь.

— Ничего, бывает, воздушная яма, — утешил своего приятеля Мейсон.

— Реактивный самолет не может попасть ни в какую воздушную яму, к тому же на такой скорости, — как школьник, отрывисто произнес Ричард Гордон, прижимая правую руку к груди, а левой судорожно сжимая ручку кейса.

— Успокойся, успокойся, — прошептал Мейсон, — все в порядке, Дик.

Самолет вновь тряхнуло, послышались вскрики и вздохи.

А на экране телевизора продолжали скакать ковбои с беспечными криками. Из-под копыт лошадей вздымалась пепельная пыль. Вдруг одна лошадь как бы наткнулась на невидимую преграду и упала. Всадник рухнул на землю и замер без движения: на его белой рубахе расцвело темное пятно крови. А бледные губы продолжали судорожно хватать воздух.

Возбуждение понемногу улеглось, самолет пошел ровно, двигатели гудели уверенно. Только стюардесса с бледным лицом пробежала по центральному проходу и скрылась за дверью кабины пилотов.

Мейсон глянул в иллюминатор и белые облака уже не показались ему такими мягкими и привлекательными, как еще несколько мгновений тому назад. В салоне стало тихо, слышались лишь хлопки выстрелов из динамика телевизора.

Вдруг громко и очень жалобно заплакал маленький ребенок. Вспыхнуло и тут же погасло табло.

— Все спокойно, все в порядке, Дик, — положив ладонь на колено приятеля произнес Мейсон, но уверенности в его голосе не было, он почувствовал, как холодный пот тонкой пронзительной струйкой пробежал вдоль позвоночника.

ГЛАВА 3

Негр, похожий на большое шоколадное пирожное. Ричард Гордон констатирует факт и шепчет молитву. Мэри приходит к Мейсону. Светловолосый мальчик напоминает Мейсону детство. Время умеет останавливаться.

Двигатели «боинга» работали ровно, пассажиры понемногу успокаивались.

— Что это было? — услышал Мейсон разговор парня и девушки, которые сидели прямо перед ними.

— А черт его знает, Кэт, я в самолетах не разбираюсь, я бы тебе смог рассказать что-нибудь про автомобиль, но в самолетах я не силен.

— Понятно, да ты вообще, Чарли, ни в чем, как мне кажется, не разбираешься.

— Почему? Я разбираюсь в музыке, хочешь перечислю тебе десятку самых популярных ансамблей?

— А, я ее знаю и без тебя.

Мейсон увидел, как Кэт положила голову на плечо парня, а он начал гладить ее кудрявые светлые волосы.

Понемногу успокоился и Мейсон.

А вот его друг нервничал, он то и дело снимал очки, протирал их и вновь надевал на нос. Его взгляд сделался суетливым, и Мейсон заметил как дрожат руки Ричарда.

— Не надо так волноваться, ведь мы летим нормально и вроде бы, ничего не происходит.

Но сам Мейсон почувствовал страх. Он ощутил, как его ладони сделались влажными и как на голове зашевелились волосы.

— Черт, не может быть! Все обойдется, — попытался сам себе внушить Мейсон.

Но ему это не удалось. Он увидел стюардессу, которая шла с ярко-красным подносом, заставленным напитками по проходу. Она пыталась улыбаться, но ее лицо было бледным, а движения неуверенными. Она все время оглядывалась по сторонам, кивала пассажирам.

— Спокойно, все хорошо, — шептала девушка, но ее губы то и дело вздрагивали, видимо для нее подобная передряга была впервые.

«Да и для меня подобные встряски новость».

Огромное, сверкающее тело «боинга» вновь вздрогнуло, и Мейсон почувствовал, что один из двигателей остановился. Самолет немного завалился на бок, а стюардесса едва удержала в руках поднос. Но одна из чашечек упала, и на красном ковре сразу же образовалось темное пятно цвета запекшейся крови.

— Извините, — неизвестно к кому обратилась девушка и быстро заспешила назад.

Через несколько мгновений она вновь появилась в двери.

— Пристегните, пожалуйста, ремни безопасности. Пожалуйста, я вас очень прошу, мистер, пристегните! — торопилась девушка, скороговоркой говоря фразу за фразой.

Но и без ее уговоров все принялись поправлять, одергивать, застегивать ремни. У многих руки нервно дрожали, пальцы не слушались, и они не могли выполнить эту несложную операцию. Стюардесса бросалась от одного пассажира к другому, то вновь возвращалась, помогая застегнуть ремень.

— Помогите мне! Помогите мне! Сюда! Срочно ко мне, — заревел толстый негр в яркой шелковой рубахе. — Ко мне! Ведь я с ребенком и не могу справиться с этим ремнем!

На его губах появилась белая пена и он побледнел, а глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Он прижимал к себе правой рукой девочку, которая безудержно плакала.

Мейсон криво усмехнулся, увидев негра. У него в мозгу пронеслась мысль, от которой ему сделалось весело.

«А этот мужчина похож на шоколадное пирожное, присыпанное сахарной пудрой».

Но его рука механически потянулась к ремню.

— Все в порядке, все нормально.

Ричард Гордон рядом суетливо перебирал ремень. Он то застегивал его, то расстегивал.

— Мейсон, что это было? Ты можешь мне объяснить?

— Не знаю, Дик, но постарайся сохранить спокойствие, я думаю, все обойдется, такое иногда бывает.

— Нет, Мейсон, не обойдется, это ужасно.

В салоне появились еще две молоденькие стюардессы. Их лица были бледны, а от этого губы казались яркими, а накрашенные глаза чересчур темными.

— Не волнуйтесь! Не волнуйтесь! — пытались уговаривать пассажиров девушки.

Но паника уже началась. Люди шептали, кричали и звали на помощь. И девушки буквально сбивались с ног, спеша от одного пассажира к другому.

— Пить! Пить! Сердце! — воскликнул седовласый мужчина в массивных очках на бледном лице, — пить...

Стюардесса опрометью бросилась к своей комнатке и расплескивая воду, заспешила к пассажиру.

— Вот вода, мистер, пейте.

Тот трясущимися руками схватил стакан, поднес его к губам, но попутно расплескал его до половины. Он весь дрожал, зуб не попадал на зуб, и вода проливалась на подбородок, с подбородка стекала на белую накрахмаленную рубаху, оставляя темные пятна. Мужчина явно задыхался. Он уронил стакан, и его, и без того бледное лицо исказила гримаса боли.

— Сердце! Сердце! — он приложил одну руку к груди, а второй принялся судорожно развязывать галстук, расстегивать пуговицы рубашки.

— Сейчас, сейчас, мистер, я принесу вам таблетку.

— Да, да, таблетку, — говорил мужчина.

А огромный боинг вздрагивал, падал, его трясло, как щепку на сильном течении.

Мейсон глянул в иллюминатор. Облака, которые раньше плыли где-то внизу, сейчас проплывали прямо перед самым стеклом.

— Боже, мы снижаемся, мы падаем, — прошептал Мейсон, закрывая глаза и до хруста в суставах, сжимая подлокотники кресла.

— Мама! Мамочка! Мы падаем! — кричала маленькая девочка, пытаясь вырваться из рук матери.

А та, схваченная ремнем, не могла ее удержать. Девочка выскочила в проход и побежала в хвост самолета.

— Куда ты? — остановила ее стюардесса и подхватила на руки.

Девочка принялась колотить по плечам стюардессы маленькими кулачками и громко истошно кричать:

— Падаем! Падаем! Нет!

— Успокойся, все будет хорошо, — стюардесса поднесла девочку к матери и усадила на колени.

Женщина обхватила свою дочь руками и крепко прижала к себе.

— Сиди со мной, ничего не бойся, маленькая, ничего не бойся, — шептала женщина, но по ее лицу бежали крупные слезы, которые были более красноречивы, чем ее уговоры.

— Что происходит? Объясните кто-нибудь, что происходит? — вскочил со своего места немолодой мужчина в ярко-синем костюме. — Кто-нибудь мне скажет? — он обращался то к одному пассажиру, то к другому, но все отворачивались. — Проклятый самолет, да объяснит же кто-нибудь, что с ним происходит? Что с нами? Что с нами?

Пассажир навалился на своего соседа, схватил его за лацканы пиджака и принялся трясти.

— Ты можешь сказать, что с нами происходит?

— Отвяжись! Сядь! — закричал его сосед. Мужчина вдруг успокоился и рухнул на свое сиденье.

— Мистер, пристегните ремень! — подбежала к нему стюардесса.

— Да пошла ты... — закричал мужчина, но тут же принялся пристегивать ремень.

А на экране телевизора, как это ни странно, продолжался ковбойский фильм. Скакали лошади, вздымая клубы серой пыли. Навстречу им мчались индейцы, вооруженные луками и копьями. Слышались выстрелы, свистели стрелы.

Но никто не смотрел на экран телевизора. Одна из стюардесс, испугавшись, что начнется паника, встала в проходе и принялась громко кричать:

— Господа, успокойтесь, ситуация находится под контролем! Экипаж делает все возможное!

Но тут один из пассажиров вскочил со своего места и побежал по проходу. Стюардесса бросилась за ним.

— Куда вы! Остановитесь!

Но тот оттолкнул девушку от себя, та упала на колени толстого негра, ее и без того короткая юбка взбилась кверху.

— Пустите меня! — кричал пассажир, колотя кулаками в дверь кабины пилотов, — я хочу знать, что происходит, откройте! Пустите. Это мое право, я хочу знать, что нас всех ждет!

Он продолжал колотить кулаками по пластику двери и медленно споли на пол. К нему подбежали две стюардессы и пытались оттащить назад в салон. А тот вырывался, посылая проклятья и продолжал кричать:

— Пустите меня! Я хочу знать, что нас всех ждет!

— Успокойтесь! — кричала стюардесса и ее тон совсем не соответствовал смыслу слов.

— Я же говорила, ситуация находится под контролем!

— Мейсон, мы сейчас погибнем, — как-то спокойно и буднично произнес Ричард Гордон.

Мейсон, даже сам того не ожидая, согласно кивнул головой, но тут же спохватился.

— Еще ничего не ясно, Дик, рано паниковать.

— А я и не паникую, — пожал плечами адвокат, — я просто констатирую факт.

Ричард посмотрел в иллюминатор. Гам, под самым крылом самолета проносились облака. В редких размывах вспыхивала желтизной выжженная солнцем земля. Самолет то зарывался в облака, то вновь отрывался от них. Двигатели натужно ревели и самолет мелко дрожал. Казалось, вот-вот, и он развалится на бесчисленное количество обломков.

Мейсон как завороженный смотрел в иллюминатор на дальний конец крыла: тот мелко вибрировал.

Если бы кто-нибудь в эти минуты смог заглянуть в кабину пилота, он бы видел, что экипаж пытается сделать все, что в его силах. Но стрелки приборов судорожно скакали, не в силах хотя бы на одно мгновение остановиться. Самолет то терял, то вновь набирал высоту. Двигатели работали со сбоями, радист вызывал землю, его голос срывался на крик.

— Борт двадцать шестой! Борт двадцать шестой! — кричал радист в микрофон. — Мы вызываем землю! Двигатели работают со сбоями! Требуем полосу, будем совершать аварийную посадку! Говорит борт номер двадцать шесть! Номер двадцать шесть!

И вдруг на весь салон прозвучал спокойный и уверенный голос.

— Говорит командир корабля. Просьба всем успокоиться и оставаться на своих местах. Мы возвращаемся в аэропорт. Возможно, будем совершать аварийную посадку.

Ричард Гордон вдруг стал совершенно спокоен. Он откинулся на спинку кресла, руки положил на кейс. Мейсон видел его профиль на фоне иллюминатора. Губы Ричарда шептали молитву, и Мейсону казалось, что он слышит эти беззвучно произносимые слова.

Самолет завалился на бок, все так же продолжая дрожать, и в стекло ударило ослепительно яркое солнце. Казалось, оно находится прямо за иллюминатором.

Мейсон подумал:

«Вот сейчас можно до этого раскаленного диска дотронуться рукой. Неужели я погибну? — глядя в ослепительный диск подумал Мейсон, — неужели все кончится так вот банально? Но может быть, это лучше, чем смерть от виски? Но тогда при чем здесь все эти люди? Причем здесь вот этот мальчишка с короткой стрижкой?»

Мейсон видел, как мальчик ногтями рвал обшивку кресла.

«Ведь он ни в чем не виноват, ведь он еще не успел согрешить, ведь он не хочет умирать. Господи, за что же все вот этим людям? Мне — это понятно, для меня — это может быть, самый лучший выход, а они, они за что страдают?»

И здесь Мейсон услышал истошный плач маленькой девочки.

— Мама! Мама! Я не хочу умирать! Мамочка! Мамочка, спаси меня, помоги, я не хочу умирать!

Мейсон хотел броситься к ребенку, взять девочку на руки, погладить по волосам, успокоить. Он рванулся, но ремень безопасности удержал его на месте.

— Дьявол! — прошептал Мейсон и грязно выругался.

— Да помогите же мне, ради бога! Кто-нибудь, помогите! Я прошу вас, люди, помогите!

Мейсон увидел мулатку с плачущим мальчиком на руках.

— Помогите! Помогите!

К мулатке подбежала стюардесса.

— Что случилось?

— Помогите мне пристегнуть ремень на моем ребенке.

— Как на ребенке?

Самолет качнуло, и стюардесса еле устояла на ногах, уцепившись за спинку кресла. Мулатка попыталась удержать ребенка, но тот выскользнул у нее из рук и упал на пол. Женщина, уже не обращая ни на что внимания, схватила ребенка и крепко прижала к себе.

— Помогите мне застегнуть ремни! — причитала она, уже ни к кому не обращаясь. — Робби, мой мальчик, ты не ударился? — говорила женщина, заглядывая в заплаканные глаза малыша.

Стюардесса пыталась усадить ребенка на кресло рядом с матерью, но та то отдавала ей своего ребенка, то прижимала к себе. Ремень, сколько его ни укорачивала стюардесса, все равно болтался на мальчике.

— Все будет в порядке, — пыталась успокоить мулатку стюардесса.

Но та не верила ее словам, ведь стюардесса сама была до смерти перепугана.

— Крепче держите ребенка, — уговаривала стюардесса женщину, — прижмите его к себе и не отпускайте!

— Но я не могу удержать его, он вырывается! — мулатка уже рыдала.

— Вы обязательно его удержите, — говорила стюардесса, — прижмите к себе крепче!

И мулатка, словно бы поверив стюардессе, затихла, крепко сжав своего ребенка.

— Робби, — причитала она, — ты не пугайся, все будет хорошо, мы обязательно прилетим домой.

Ребенок тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в грудь матери.

Мейсон увидел искаженное ужасом лицо мальчика, сидевшего на три ряда впереди него. Глаза подростка молили о помощи, они звали к себе. Рядом с подростком было пустое место.

Мейсон как можно более спокойно улыбнулся ему. Тот улыбнулся в ответ. Но от этой улыбки он сделался еще более беспомощным. У Мейсона все похолодело внутри. Он уже избегал смотреть на людей. И только теперь он понял, насколько сильно желание жить и как беспомощны люди перед лицом смерти.

«Какого черта я поперся за этим Ричардом? — внезапно выругался Мейсон. — Я бы мог сидеть в Санта-Барбаре и ничто бы не угрожало моей жизни».

Но тут же Мейсон спохватился и посмотрел на своего приятеля. Тот сидел абсолютно бледный и беззвучно шевелил губами. А по щекам мистера Гордона текли слезы.

"Но ведь он тоже переживает, он тоже боится смерти, но никого не донимает своими просьбами и страхом, — подумал Мейсон. — Еще бы немного, и я бы сорвался, бросился бы в проход и принялся бы колотить кулаками в кабину пилотов, как будто это может что-нибудь решить. Ведь они и так делают все, что в их силах. А может, они уже отчаялись? — промелькнула некстати мрачная мысль, — может там вообще никого нет? Это как бог, мы все надеемся, что он существует, что после смерти мы попадем в другую жизнь, а там, за закрытой дверью, никого нет".

Из динамиков вновь раздался немного надтреснутый, но абсолютно спокойный голос командира корабля:

— Мы приближаемся к аэропорту, просьба сохраняв спокойствие, просьба ко всем пристегнуть ремни и не паниковать.

Стюардесса двигались по проходу, раздавая советы. Один из пассажиров начал требовать кислородную маску, и это тут же взорвало салон. Пассажиры один за другим принялись вырывать из панелей прозрачные пластиковые кислородные часки.

Мейсон вцепился в подлокотники кресла, как будто оно не было соединено с самолетом и тоже не совершало это безудержное падение. За иллюминатором мелькали обрывки облаков, конденсат тек по стеклу.

И вдруг, внезапно, Мейсон увидел землю. Ему показалось, что она стремительно приближается к нему. К горлу подкатила тошнота, и Мейсон едва сдержал порыв рвоты. Темная земля в иллюминаторе показалась ему разверстой могилой.

Двигатели натужно заревели, самолет задрожал еще сильнее и медленно стал набирать высоту. Земля, словно бы нехотя, отдалялась. Но круг царило уже полное смятение и что-то словно бы оборвалось в душе Мейсона. Ему не хотелось туда, вверх, теперь уже земля манила и притягивала его. Он понимал, что этот подъем — всего лишь временное спасение, всего лишь отсрочка исполнения приговора. Ведь где-то уже там, вверху, этот притвор вынесен.

"А может быть нет, — мелькнула спасительная мысль, — может я должен сделать что-то такое, что изменит судьбу? Ведь всегда бывает так, иногда свернешь не на ту улицу, опоздаешь к отходу поезда и разминешься со своей смертью. Может и сейчас можно придумать что-нибудь такое".

Мысль Мейсона лихорадочно работала, перебирая вариант за вариантом.

А самолет то немного снижался, то вновь тяжело набирал высоту. Казалось, что "боинг" находится на какой-то невидимой чаше весов, которая то возносится, то стремительно опускается, словно невидимая рука кладет ил другую чашу гири и милейшее, даже самое незначительное прикосновение, приводит эти чаши в движение.

— Господи, сколько же это будет продолжаться? — словно читая мысли Мейсона, отозвался Ричард Гордон. — Когда же весы остановятся и все кончится?

И тут среди всею этого сумасшествия. Мейсон увидел парня и девушку, сидевших перед ними. Те не могли оторваться друг от друга, они безудержно целовались.

"Безумцы, они хотят умереть счастливыми, — подумал Мейсон. — Но ведь в последний момент они не выдержат и отпустят друг друга, ведь я же не смог уйти вслед за Мэри, как ни любил ее. Или, может быть, это она не пустила меня вслед за собой?"

И тут парень, оторвавшись на мгновение от девушки, закричал:

— Держись за меня сильнее, Кэт! Держись!

Та, словно бы в этом был какой-то смысл, крепко обняла парня и прижалась к нему.

— Спаси меня, Чарли, — шептала она. — Спаси.

— Только не бойся. Кэт, самое главное, не бойся, — уговаривал ее парень, — ведь я с тобой — и ничего не случится.

— Ты сам не веришь в это, — причитала девушка.

— Я не буду тебя обманывать, мы спасемся. Вот увидишь, все будет хорошо, — как заклинание принялся выкрикивать парень.

И вдруг, девушка, подняв к нему свое лицо, улыбнулась и спросила:

— А что мы сегодня будем делать вечером?

Этот вопрос заставил Мейсона содрогнуться. Он даже не мог себе представить, что такое можно сейчас спросить перед лицом надвигающейся смерти.

Девушка ждала ответа, и внезапно из ее глаз брызнули слезы, она содрогнулась в громком плаче. И парень едва удерживал ее, так забилась она в его руках.

— Перестань, сейчас же перестань! — упрашивал ее парень.

— Ты не веришь, что мы спасемся! — выкрикивала девушка, — мы погибнем и даже ты не сможешь ничего сделать!

Девушка оттолкнула своего возлюбленного и прикусила губу. Она даже не заметила, как из уголка рта потекла алая кровь.

— Сколько же здесь будет крови! — подумал Мейсон. — Мы все превратимся в кровавое месиво и никто уже не сможет разобраться, где чье тело».

И тут он почувствовал, как на его ладонь легла рука Ричарда и крепко сжала его пальцы.

Мейсон резко повернулся, вскрикнув от боли. Ричард, закатив глаза, выгнулся и застонал.

— Дик, что с тобой? — Мейсон принялся развязывать ему галстук, расстегивать пуговицы рубашки.

— Держись! Держись, Дик! — шептал он.

Но вдруг хватка Ричарда Гордона ослабла, он обмяк и запрокинул голову. На его губах появилась какая-то странная умиротворенная улыбка.

Мейсон, еще не поняв, что произошло, принялся трясти своего друга.

— Дик! Дик! Очнись!

— Все... — прошептали губы Ричарда и его голова бессильно опустилась на грудь.

Мейсон еще раз встряхнул Ричарда и тут же разжал свои пальцы. Очки в тонкой золотой оправе медленно сползли с лица и ударившись о кейс, упали на пол. Мейсон, как завороженный, смотрел на поблескивающие стекла. Самолет мелко вибрировал и очки медленно ползли но наклонному полу, подпрыгивая при каждом содрогании фюзеляжа.

— Он мертв, — прошептал Мейсон и огляделся.

Но не к кому сейчас было обратиться, некому было сказать, что человек умер.

Мейсон схватил за руку пробегавшую мимо стюардессу.